Эникс и Аметист - Ти Шарэль Страница 39

Новый удар едва не опрокинул на спину, но следующий щит я создала практически бессознательно. Сил бегать и атаковать больше не было. Я полностью отдала бразды правления инстинктам, и они защищали меня как могли.

Страх так и не появился, но кураж ушел, сменившись безразличием и усталостью. Умирать, как оказалось не страшно. Я создавала щит за щитом, а в голове крутились знакомые и близкие люди.

Вот мама, узнав о моей смерти, начинает подготовку к войне. Она выступает на следующий же день после окончания договора, лично ведет войска на империю, развязывая бойню. Гибнут люди, льется кровь. Но мама, потерявшая единственного по сути близкого человека, уже никогда не станет самой собой — пусть эксцентричной и сумасбродной, но отходчивой и справедливой.

Вот Ба сидит за столом в окружении своих древних драу. На лице Инвары скорбь, руки безвольно лежат на столе. Молчание весит над всеми, пригибая подбородки присутствующих к груди.

Вот драу Фирр сообщает сестрам и целительницам о моей смерти. Кто-то всхлипывает, кто-то угрюмо смотрит в пол. Сама строгая драу поджимает губы в узкую линию и отворачивается, чтобы утереть слезу.

Вот в лечебнице Святой Лианы освобождают палаты. Если раньше мастрис Лиза надеялась на мое возвращение и оставляла тех детей, которым могла помочь только я, то теперь надеяться не на что — лечебная кровь подчинялась только моему дару.

Когда волна жара прошла рядом с лицом, опалив волосы, забивая нос едким запахом гари, я попыталась собраться. Начала вставать с колен, совершенно выпустив момент, когда я успела на них упасть, но так и не смогла подняться. Бедро все также болело, ныло куском разодранной плоти. На фоне этой боли раненый живот почти не требовал внимания, хотя как целитель я твердо знала и о разрыве селезенки и о кровотечении в кишечнике. Мне бы к драу Фирри…

«Зачем?» — мой щит отбил очередную атаку, а усталость нашептывала прекратить мучение. Пусть так, пусть сразу, а не эта выматывающая нестерпимая пытка.

Песок был так близко. Местами ровный и просеянный, местами истоптанный и взрыхленный, местами выжженный в гладкое стекло. Он станет моей последней постелью. Нужно только опустить руки и закончить агонию…

Но я не могла. Даже окончательно приняв поражение, я буду держаться до последнего вздоха, до последней капли сил. Только держаться оказалось проще лежа, сжавшись в комок, чтобы щит охватывал меня всю. На своего убийцу я не смотрела, уставилась в небо — ясное, чистое. Глаза заслезились — справа в них било солнце, но если повернуть голову немного вбок, то теплые лучи будут греть щеку, а не мешать смотреть на самое прекрасное зрелище в мире.

Я не первая заметила дракона. Одинокий удивленный вскрик подхватили другие, а я все пялилась на небо. Правда что-то справа начало мешаться, как мушка на сетчатке от солнца. Я вяло скосила глаза на то, что назойливо отвлекало от лицезрения бескрайней синевы, мушка росла на глазах. Сначала показалось, что сверху падает какое-то черное полено. СТРЕМИТЕЛЬНО падает ОГРОМНОЕ черное полено. Но когда полено выросло размером с длинный фургон, с двух сторон распростерлись удлиненные зонты крыльев, обозначился узкий хвост и зубастая голова.

— А ты красавчик, — истерически хихикнула я то же самое, что говорила дракончику на ладони.

И в этот момент силы-таки закончились.

***Амет***

Я проснулся рано. Выпутался из объятий жены и подошел к окну. Рассвет только занимался, и с улицы тянуло свежестью — раннее утро принесло последний ночной дар. Прохладный воздух обдал влажное тело, дав понять, что я снова проснулся в поту. От кошмара, которого совершенно не помнил. Раньше, когда Талия будила меня сразу, я успевал ухватить кусочки сновидения, но они почти сразу таяли, оставляя чувство потери и несбывшегося счастья. Теперь не осталось даже этого.

На ладони заныла метка. Почему я не там, где проходит испытание? Разве не должен был? Но дядя сказал уехать, и я послушался. Почему? На метке оставалось совсем мало «песчинок», я уже не успею к началу поединка, но если я уехал, значит, Малахар применил зов. Странно, что дошло только сейчас. Кто же тот смельчак? Если я, второй по силе драу в империи, отсиживаюсь дома, то кто собрался умереть на арене? Драу Хитар? Линт? Рубан?

Духоту спальни перестал спасать тонкий ручеек свежести от окна. Я тихо вышел из спальни, спустился на улицу. Мой дом спал — уютный, надежный, привычный как старая кожаная перчатка. Справа конюшни, слева рабочие постройки, впереди — за оградой — пруд. Я направился к нему. Стянул на ходу рубаху, едва не запутался в штанах, но справился и стряхнул их с ног, разбежался и с тихим «ух» запрыгнул в воду с мостков. Духоту смыло разом. Ленивыми гребками я доплыл до середины пруда и распластался на спине.

А потом меня накрыло. Ударом в грудину. Сразу утянув на дно, забив рот водой и криком, память — событиями, тело — жаром, а душу — болью.

Там на арене сражался не Хитар и не Линт. Там напали на мою Эникс. На мою женщину, которую я умудрился забыть.

Обращения я не заметил. Просто злость на себя и Малахара выплеснулась из меня с такой неистовой силой, что способна была вскипятить несчастный пруд, и он избавился от опасности, выстрелив мною в уже посветлевшее небо.

Изменения в восприятии себя и мира тоже пришло после, когда я задумался о своем первом обращении. Я не ощущал себя иным, тело было безупречно послушно, крылья воспринимались как непреложное продолжение меня, полет — как кратчайший способ добраться до цели. Не было никакого второго «я», чужих мыслей или присутствия. Я оставался собой. Разве что исчезла ненужная шелуха сомнений, чувства вины и стыда. Мир поделился на черное и белое. Все очень просто. Есть я. Есть моя женщина, которой грозит опасность. Есть враги, которых нужно уничтожить. Точка.

Я летел, разгребая крыльями воздух, со скоростью, которую невозможно представить на земле. Путь от моего поместья до дворца занял бы четыре часа конного хода, шесть часов каретного. Я долетел за двадцать минут. Ах да, зрение тоже изменилось, стало выборочным. Скорченную фигурку я увидел сразу. Только потом заметил квадратное поле, окруженное неподвижными мужчинами. И врага, что причинял боль моей