Облик неизбежности - Виктория Павлова Страница 39

По щекам катились слезы, руки дрожали, пока я снова запихивала телефон под подушку. Нет, там его может обнаружить Сабина, когда придет менять белье. Я положила телефон туда, где нашла — в дальний угол книжного шкафа. Это тоже ненадежно, ведь принести книги может другой охранник или вездесущая Адаберта сунет нос. Я металась по комнате в поисках подходящего места, пока не обнаружила его за декоративным цоколем у комода. Планка закрывала ножки, но при нажатии у пола откидывалась, демонстрируя глубокую пыльную нишу. Здесь искать не станут.

Заснуть удалось только под утро. Желание выбраться и убежать как можно дальше от непредсказуемых людей, которые по странному стечению обстоятельств оказались моими родственниками, было невыносимо. Отвращение к Виктору и негодование на Адаберту стали топливом, не дававшим потухнуть моей решимости.

* * *

Потянулось тоскливое ожидание.

По ночам я читала Кафку, а днем демонстрировала всем обложки английских книг. Уже через пару недель, одолев всю книгу два раза и начав в третий, я поняла, что большая часть прочитанного не требует перевода. Немецкий стал понятен. Еще я обнаружила «Вильгельма Телля» Шиллера на языке оригинала. Мне не очень нравилось произведение, поэтому когда-то в прошлой жизни я читала его невнимательно. Но это было даже на руку. Почему бы не проверить знания немецкого без возможности обратиться к переводу? На чтение «Вильгельма» ушло три ночи, и я поняла почти весь текст. От воодушевления в животе летали бабочки. Все-таки эйдетическая память годна не только, чтобы запоминать карты, даты и названия.

Немецкие журналы я изучила от корки и до корки, чтобы восполнить запас разговорных слов. С их страниц я почерпнула много чепухи про косметику и стили в одежде. Адаберта восхищалась моими новыми знаниями и усердием. Пока она была довольна, не утомляла лекциями о признательности маркизу и моей избранности.

Поговорить с отцом удалось еще раз, потом телефон сел. Охранники ходили следом всегда вдвоем, и никто из них ко мне не обращался. Приходилось наблюдать и ждать.

Наступило двадцать пятое июля. Не знаю, в чем состояла подготовка к балу. От меня каждый раз отмахивались, когда я предлагала помощь в надежде отыскать новые возможности для побега. Утром в день бала Сабина в сопровождении Адаберты внесла в мою комнату роскошное синее платье с пышной юбкой и обтягивающим лифом. По нему струился причудливый узор, украшенный мелкими стразами, юбка тяжелыми складками ниспадала до пола. Я ахнула от такого великолепия.

— Одевайся. Скоро подойдет Гертруда, чтобы заняться волосами.

Адаберта поставила на пол туфли из бархата в цвет платья такого же глубокого синего оттенка.

Надеть платье помогали и Адаберта, и Сабина, и это оказалось весьма непросто. Выяснилось, что у него есть корсет, а я думала, такие штуки остались в прошлом.

Расправив на мне складки, Адаберта чуть отошла и с гордостью оглядела дело своих рук.

— Ты такая красавица, просто невероятно!

Ее улыбка выглядела настоящей, и я даже заинтересовалась своим внешним видом. Дернулась было к зеркалу, но Адаберта остановила, ухватив за локоть.

— Погоди, сначала прическа. Все должно быть идеально, — она задумчиво смотрела на меня. — Ты и правда будешь самой великолепной дамой на балу.

Я почувствовала, как она расстроена, думая, вероятно, о потерянных надеждах и неосуществившихся мечтах. Но, несмотря на это, она нашла в себе силы на искреннее восхищение. Одна настоящая эмоция воодушевила.

Сабина помогла мне обуться и молча вышла. Гертруда и Густав колдовали над прической. Они обсуждали пробор и высоту, шпильки и укладку, а мне было невероятно хорошо в этот момент. Сидя перед зеркалом с накидкой на плечах, закрывающей платье, я улыбалась почти безумной улыбкой. Я была счастлива, ведь я понимала почти все, что они говорят.

Когда с прической закончили, мне разрешили посмотреть на себя. Я в недоумении разглядывала темноволосую незнакомку в зеркале напротив. Узкий лиф делал ее похожей на тонкую осинку, а пышная юбка до пола вызывала ассоциацию со сказкой. Цвет платья превратил глаза в два сапфира на идеальном лице. Волосы, подобранные наверх, лежали изящным каскадом, выпуская отдельные завитки на свободу. И даже изумление на лице прекрасной незнакомки не портило общего впечатления. На моем лице. Понимание, что это я, приходило с трудом.

Заходя в уже опротивевшую залу, я даже дышать боялась, чтобы ненароком не испортить великолепия наряда. Я так сильно сосредотачивалась на каждом шаге, что толком не могла разглядеть, что творится у меня перед носом. Звучала музыка: похоже, сегодня играл настоящий оркестр.

Виктор с дежурной лучезарной улыбкой нарисовался передо мной, предложив руку. Воодушевление испарилось. Не найдя другого выхода, я взяла его под локоть. Он торжественно провозгласил по-немецки:

— Позвольте представить вам свет очей моих, мою дорогую гостью и милого друга. Настоящий бриллиант Хольц-Линдена. Она любезно согласилась провести со мной время и украсить мое скромное поместье своим присутствием. Этот бал — в ее честь.

Со всех сторон послышались аплодисменты и восторженные восклицания.

Виктор повел меня через зал, не выпуская руку. Накрыл ужас, когда я разобралась в его эмоциях. Он насмехался над всеми присутствующими. Его ленивое довольство тем, что мною восхищаются, убило во мне последнюю наивность. Он согласился поиграть в игру под названием «Бал», чтобы заткнуть меня и скоротать время. Его уверенность в безраздельном владении мною была непоколебима.

Ошеломительное унижение прошило тело, отозвавшись пульсацией в висках. Я ненавидела Виктора, себя, зал, платье и всю свою жизнь. Я игрушка без права голоса. И маркиз демонстрировал это снова и снова, закидывая мишурой красивых нарядов, драгоценностей и комплиментов.

Видимо, я пыталась вырваться, потому что он еще крепче прижал меня, делая больно и со странной усмешкой заглядывая в лицо. На каблуках я стала почти одного роста с ним, и его лицо, очутившееся ближе, чем я привыкла, показалось мне лицом дьявола. Наверняка он понял, что со мной что-то не так, потому что темное чувство внутри него вспыхнуло сильнее, превратив улыбку в злую гримасу.

— Милый друг, позвольте представить вам графа Артау из Кремс-ан-дер-Донау. Мне повезло застать графа проездом через Этерштейн и пригласить в мое скромное имение.

Он снизошел до меня, вернувшись к английскому языку, но забыл, что подарил мне свое имение. Я не хотела знакомиться с графом Артау. Зачем? Скорее всего, он просто часть спектакля. Он нужен, чтобы сыграть шестой акт под названием «Бал».

Однако, когда бледный пожилой человек в дорогом костюме взял мою руку, я ощутила его искреннее восхищение и