Одержимый - Ава Торн Страница 39

В лазарете повисла тишина, если не считать нескольких хриплых вдохов. Все взгляды устремились на сестру Маргарету, которая медленно выпрямилась у кровати герра Хольцмана. Она отставила корзину с лекарствами, словно это было самое обычное утро, словно одетые в черное стражники уже не направлялись к ней с цепями в руках.

Ее лицо оставалось спокойным, но я видела, как слегка дрожат ее пальцы, когда она сложила руки перед собой.

— Фрау Бауэр, — мягко сказала она, — ваш сын был вне пределов любой земной помощи, когда попал к нам. Я дала ему лишь утешение в его последние…

— Ведьма! — Она выплюнула это слово, как яд. — Ты прокляла его! Я слышала, как ты пела над ним заклинания, призывая Дьявола.

У меня перехватило дыхание от этого обвинения. Эта песня предназначалась для моего утешения в той же мере, что и для Вильгельма. Очередное милосердие, извращенное и превращенное в обвинение.

Я шагнула вперед, ердце бешено колотилось о ребра.

— Фрау Бауэр, вы ошибаетесь. Добрая сестра произносила лишь…

Рука сестры Маргареты метнулась ко мне и перехватила мое запястье с удивительной силой. Ее пальцы впились в мою плоть так сильно, что я вздрогнула, и когда я посмотрела на нее, ее взгляд встретился с моим, неся в себе предупреждение.

Молчи.

Я открыла рот, чтобы возразить. Я не могла позволить им утащить ее в Друденхаус просто за то, что она говорила на другом языке, но ее хватка стала такой жесткой, что я едва не вскрикнула.

— Да. — Она повернулась обратно к стражникам. Ее голос не дрогнул. — Я говорила над мальчиком, чтобы даровать ему утешение в его последние часы.

— Колдовство. — Голос стражника был бесстрастным. — Вы пойдете с нами.

— Сестра Маргарета исцеляла больных сорок лет, — сказала я. Мой голос сорвался от отчаяния. — Всего на прошлой неделе она спасла малышку Мари, а до этого жену кузнеца…

— Через темные искусства! — Горе фрау Бауэр теперь превратилось во что-то более уродливое, в нечто, нуждавшееся в насилии для собственного удовлетворения. — Иначе как один ребенок выживает, а другой умирает? Иначе как она выбирает, кто будет исцелен, а кто погибнет? Она позволила моему сыну умереть, потому что я не смогла заплатить ее цену!

Это было безумие. Мы не брали платы — наша работа была милосердием, предлагаемым даром любому, кто в этом нуждался. Но по ее глазам я видела, что она уже за гранью рассудка. Ей нужен был кто-то, кого можно обвинить в смерти сына. Ей нужен был кто-то, кто будет страдать, чтобы ее собственные страдания обрели смысл.

И сестра Маргарета только что предложила себя в жертву.

— Я пойду добровольно, — заявила она твердым голосом. — Но позвольте мне сначала проинструктировать фрау Катарину по уходу за этими пациентами. Они не должны страдать за мои предполагаемые преступления.

Главный стражник заколебался, затем коротко кивнул. Я предположила, что он просто не хотел брать на себя ответственность за новые смерти, если больные останутся без присмотра.

Сестра Маргарета повернулась ко мне и начала говорить — быстро, четко — о том, каким пациентам какой уход требуется. Говоря это, она склонилась над нашими корзинами с лекарствами, указывая на различные пузырьки, в то время как ее другая рука схватила что-то, чего я толком не разглядела. Я слушала ее слова, но ее глаза говорили совершенно о другом.

Не натвори глупостей.

— К счастью, я занимаюсь этим так давно — все в полном порядке. — Ее голос был тих, предназначен только для меня. — Я знаю, что мои пациенты будут в хороших руках.

— Маргарета, не позволяйте…

— Молодость, вечно вы так торопитесь. — Она одарила меня грустной улыбкой. — Не отворачивайся от них.

— Да, сестра, — выдавила я, и мой голос прозвучал едва громче шепота.

Затем она сделала то, что едва не сломило меня. Она взяла мое лицо в свои обветренные ладони — нежно, так, как это делала мама, когда я была маленькой и боялась темноты. Ее большие пальцы смахнули горячие слезы, катящиеся по моим щекам.

— Хорошо заботься о них, дитя, — пробормотала она. — Бог видит всё, даже когда люди не видят. Они боятся нас, потому что наша работа обладает силой. Она освобождает тех, кого они хотели бы держать под каблуком. Они боятся того, как ярко мы бы сияли, если бы они не задули нас. Не позволяй им, Катарина.

Она опустила руки и пошла к стражникам с высоко поднятой головой, неторопливым шагом. Она двигалась так, словно шла процессией на мессу, а не в Друденхаус. Словно сама выбрала этот путь, что, возможно, в каком-то смысле так и было.

Один из мужчин поднял железные кандалы, чтобы защелкнуть их на ее хрупких запястьях.

— Неужели в этом есть необходимость, мальчик мой? Думаешь, такая старая монахиня, как я, сможет от тебя убежать?

Шергены переглянулись, затем опустили цепи, позволив Маргарете пойти между ними.

В дверях она остановилась и обернулась.

— Фрау Бауэр, — мягко сказала она, и в ее голосе не было ни гнева, ни обвинения, лишь кроткая печаль. — Я прощаю вас. Ваш сын теперь с Богом. Я молюсь, чтобы вы обрели покой.

Фрау Бауэр вздрогнула, словно та ударила ее по лицу. Я увидела, как в ее глазах мелькнуло сомнение. А затем ее челюсть снова сжалась, и она отвернулась.

Они вывели сестру Маргарету в утренний свет, и дверь захлопнулась за ними с ужасающей окончательностью.

Я стояла как вкопанная в центре лазарета, сжав кулаки так крепко, что ногти впились в ладони, вырезая ранки в форме полумесяцев. Вокруг меня пациенты стонали и бормотали, потерянные в своих собственных личных страданиях, ни о чем не подозревая.

Но все, что я видела, — это прямая спина сестры Маргареты, исчезающая за дверью.

Еще одна невинная, которая сгорит. Еще одна мать, сестра, целительница, обращенная в пепел, пока Бог наблюдал в молчании. И снова я стояла в стороне и ничего не делала.

Ты знала, — прошептал голос из моего сна. — Ты всегда знала.

Да. Я знала. Знала с тех пор, как смотрела, как горит моя мать, что мир несправедлив. Знала с тех пор, как руки Генриха впервые коснулись моих, что я тянусь к чему-то запретному. Знала с тех пор, как ко мне пришла первая плачущая и отчаявшаяся женщина, что милосердие Церкви — это ложь, сказанная для того, чтобы держать нас в покорности.

Я знала и ничего не делала. Я не высовывалась. Я молилась. Я надеялась, что если буду достаточно хорошей, достаточно тихой, достаточно полезной,