Мастер и марионетка - Бренди Элис Секер Страница 39

Черт, он хорош.

Я свешиваю голову, подбородком к груди, будто всю ночь спала в таком неудобном положении. Атмосфера сгущается, наполняясь садистским восторгом.

— Хорошо поспала, солнышко? — Меридей. Ее противный, змеиный голос.

Я поднимаю голову, медленно моргая, будто она только что разбудила меня от мертвого сна.

— Готова поползти обратно в свою мягкую постельку, питомец?

Я представляю, как Дессин топором рубит ее руку. Но удар не точный. Ему приходится бить снова, оставляя неровный, кровавый след. Мои глаза скользят туда, где он висит. Белые костяшки пальцев. Он смотрит на Меридей так, будто думает о том же.

Я киваю.

— Хорошо. — Санитар опускает меня на пол, но не аккуратно. Мои колени с грохотом ударяются о землю. Израненная кожа скользит по плитке, пока я ползу за ней к выходу. Я морщусь от трения, раздражающего волдыри.

И я не могу смотреть на Дессина, когда ухожу. Отказываюсь. Это и так ужасно — не нужно еще видеть, как он смотрит на меня, будто я послушная сучка Меридей.

Старый морщинистый священник навещает меня, пока я ем обед.

Холодная куриная ножка, три соцветия брокколи и мутная вода из-под крана. Трудно не вспомнить Крепость Штормоведов. Их горячие пиры, неосуждающие взгляды и женщину, которая утешала меня, когда я рыдала над картофельным пюре. Асена.

Я бы хотела жить, как они. Не заботясь о том, что ем на людях. Не позволяя никому указывать, какой должна быть моя талия. Для женщин это, наверное, рай.

— Как тебе возвращение в лоно Господа, дитя? — Священник садится в стул конформиста, прижимая Библию к груди.

Я слабо улыбаюсь ему, затем отвожу глаза.

— О чем-то задумалась?

Я качаю головой.

— Нет, отец. — Но демонстративно поджимаю губы и закрываю глаза, глубоко вздыхая.

— Господь говорит мне, что ты хочешь чем-то поделиться, — настаивает он. О, неужели?

Но я все равно вздыхаю.

— Наверное, это ерунда.

— Говори.

Шоу начинается. Будь убедительной. Изображай кроткую, застенчивую, хрупкую девочку, которой, очевидно, этот священник ожидает видеть всех женщин.

— Мне снился сон. Горящий куст и громовой голос, который окружал меня. Но я… я не знаю, как это понять. — Я сжимаю руки на коленях, избегая его взгляда, будто то, что я говорю, немного смущает.

— Горящий куст, говоришь? — Он наклоняется вперед, поправляет очки, чтобы лучше разглядеть меня. — И что сказал громовой голос, дитя?

— Он велел мне найти в лечебнице человека… что Он избрал этого человека, чтобы изгнать зло, таящееся в моем разуме. Он может изгнать зло из разумов всех пациентов. — Я коротко смеюсь. — Я знаю, это так глупо, правда?

Но священник почти потерял дар речи.

— Какое имя?

— Простите, отец?

— Имя, дитя! Какое имя Он назвал тебе?! — Священник вскакивает, хватает меня за руки, будто боится упасть, если отпустит.

Внутри я улыбаюсь во весь рот.

— Иуда, — говорю я. — Я должна найти Иуду.

Священник переваривает информацию, быстро моргая, будто пытаясь вспомнить, где слышал это имя. Я даю ему секунду, чтобы сложить пазл. Три, два, один…

— Иуда! Он в совете! — Он хлопает в ладоши. Вот и всё. — Ты никогда не должна игнорировать послание от Господа, дитя. Он знал, что я приду к тебе сегодня. Он знал, что я смогу найти этого человека для тебя!

Я бы чувствовала себя ужасно из-за манипуляции священником, если бы не кожа, которая горит, будто меня окунули в котел с кипящим маслом. Я выросла, веря в Бога. Это было что-то, что связывало меня с отцом до того, как он изменился. Так что я не чувствую себя святой. Но это необходимо. Я знаю. К тому же, есть люди, которые используют слово Божье, чтобы нападать, судить, причинять боль.

— О! — Он снова хлопает, поднимая руки. — Господь действует загадочными путями. Я найду его немедленно!

Я почти слышу, как Дессин начинает медленные, театральные аплодисменты в соседней комнате.

Когда священник уходит, я откусываю холодную резиновую курицу и мысленно кланяюсь.

Дессин и я учимся общаться через стук в стену.

Это начинается, пока я жду, когда Иуда наконец придет ко мне. Мне скучно, и я испытываю жгучую боль от порки. Голова с глухим стуком падает на стену, и да, это больно. Но как было бы прекрасно случайно вырубиться? Упасть на подушку и проспать, пока раны не заживут?

Но я вздрагиваю, когда стена отвечает мне глухим ударом, словно лай собаки по ту сторону забора. Я замираю, глаза расширяются от неожиданности.

Неужели…

Я сжимаю руку в кулак, занося его над стеной, раздумывая, насколько глупо это выглядит, если я ошибаюсь. Но все равно стучу. Два быстрых, четких удара костяшками по камню.

И жду. Нетерпение разъедает меня изнутри, ползет по спине, ладони становятся влажными. Это так глупо и не стоит такого волнения, но посмотри, где я. Сижу на свежих рубцах, запертая, как животное, жду человека, который, возможно, поможет нам — или нет — основываясь на пророчестве.

Два стука. Глухих и четких.

Я вскрикиваю, разворачиваюсь к стене, как ребенок, открывающий подарок.

Дессин! Я барабаню по стене обеими руками, чтобы он знал, как это меня обрадовало. Он здесь, мы за одной стеной, мы в шаге друг от друга.

Я не одна.

И моя дверь открывается.

Я падаю обратно на кровать, будто поймана на воровстве. Мой взгляд останавливается на высоком, худом мужчине с острыми плечами, угольно-черными волосами и белыми прядями по бокам. Лицо ученого библиотекаря. Он стоит, смотрит на меня. В его взгляде мелькает осторожность. Кадык качается, когда он закрывает дверь, но не раньше, чем за ним проскальзывает Сьюзиас.

Мои губы размыкаются. Нет. Почему она здесь? Я не просила ее. Мне нужно поговорить с Иудой наедине! Как он может что-то мне сказать, если она дышит ему в затылок?

Сьюзиас устраивается в кресле конформиста, смотрит на меня с презрением, будто я пнула ее кота.

— Мисс Эмброз, ты вообще понимаешь, как глупо ты меня выставила? — Она отбрасывает кудрявые волосы за плечо, сжимая тонкие куриные губы в яростной гримасе.

Иуда прочищает горло.

— Сьюзиас…

— Я даже не могла заставить себя навестить тебя, когда ты только вернулась. Вот как меня тошнит от твоего предательства. Почему ты должна быть такой эгоисткой?

Я правда не скучала по этой женщине.

— Можно я поговорю с ней наедине? — перебивает Иуда.

— После расследования? Невозможно.

— Расследования? — переспрашиваю