Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер Страница 39

— И если я встану окончательно…

— Кто-то лишится слишком многого.

Молчание стало тяжелым.

Мира стояла у стены, бледная, как сама дурная новость.

— Госпожа… — прошептала она. — Может, стоит позвать охрану?

— И сказать что? Что ночью к новой госпоже пришел вежливый торговец ее вдовством? Боюсь, половина охраны и так уже работает на чьи-то интересы.

Рейнар поднял голову.

— Он прав в одном.

Я повернулась к нему.

— Даже не начинайте.

— Он прав в одном, — повторил он жестче. — Дальше будет хуже.

— Да.

— Для вас тоже.

— Да.

— И после этого вы все еще…

Он не договорил.

Я подошла ближе.

— Что «все еще»?

— Все еще хотите здесь оставаться?

Вот оно.

Не запрет. Не приказ. Вопрос.

Хуже.

Потому что честные вопросы всегда бьют сильнее чужого контроля.

— Да, — сказала я.

— Даже после такого предложения?

— Особенно после него.

— Почему?

Я посмотрела на него очень прямо.

— Потому что теперь я точно знаю, что вы не просто больной муж в ядовитом доме. Вы актив, Рейнар. Живой ключ к чьим-то деньгам, власти и будущему. И если они уже пришли покупать мое молчание, значит, у нас под ногами не семейная драма. У нас крупная схема. А я терпеть не могу, когда меня считают человеком, которого можно вовремя перекупить.

Он молчал. Но в его молчании уже не было прежнего недоверия. Только очень темная, взрослая внимательность.

— Вы сумасшедшая, — сказал он наконец.

— Возможно. Но не продажная.

— Иногда разницы почти нет.

— Для мужчин, которые привыкли все измерять управляемостью, — возможно.

Он провел рукой по лицу. Потом снова посмотрел на меня.

— Если они решат ударить через вас, я…

— Нет.

— Что?

— Даже не пробуйте продолжать эту фразу чем-нибудь героическим. У меня был слишком длинный день.

Угол его рта дернулся.

— Вы не даете мне даже красивую угрозу в защиту жены?

— Нет. Во-первых, это пошло. Во-вторых, вы пока едва стоите после собственного ужина. В-третьих, если кто-то и будет решать, как именно меня защищать, то сначала этот кто-то научится не падать у лестницы.

— Какая безжалостность.

— Да. Зато эффективная.

Он вдруг тихо рассмеялся. Коротко. Низко. Усталость не ушла, тревога тоже, но смех все равно прорвался — как у человека, который уже слишком много дней дышал страхом и наконец увидел рядом кого-то, кто в ответ на предложение стать богатой вдовой только точнее выпрямляет спину.

И в этот момент мне стало до болезненного ясно, что именно делает наш брак по-настоящему опасным.

Не поцелуй.

Не бумаги.

Не семейные сцены.

А то, что мы оба уже начинаем выбирать друг друга не только против них, но и вопреки удобству.

Очень плохая тенденция.

— С этого момента, — сказала я, — никакой ночной ходьбы без меня. Никаких разговоров с незнакомыми людьми. Никакой еды или питья без проверки. И да, я хочу знать, какие внешние партнеры дома могли быть заинтересованы в вашем полумертвом управлении.

— Вы собираетесь допросить меня сейчас?

— Нет. Сейчас я собираюсь проследить, чтобы вы не свалились после сегодняшних новостей. А утром — да. Очень подробно.

— Какая у меня насыщенная семейная жизнь.

— Терпите. Могло быть хуже.

— Например?

— Например, я могла бы взять деньги.

Он посмотрел на меня так резко, что даже Мира вздрогнула.

— Не шутите так.

Я замерла.

Вот это уже было по-настоящему.

Не светская резкость. Не игра. Не ядовитая реплика.

Чистая реакция мужчины, который вдруг слишком ясно представил, что мог бы меня потерять не через смерть, а через расчет.

И именно это меня задело сильнее, чем хотелось бы.

— Ладно, — сказала я тише. — Не буду.

Он несколько секунд не отводил взгляда. Потом медленно кивнул.

— Спасибо.

И вот тут все стало совсем плохо.

Потому что благодарность в его голосе прозвучала честнее, чем поцелуй.

Я отвернулась первой.

— Мира, горячую воду. И запри внешнюю дверь на оба замка. Если ночью кто-нибудь еще захочет обсудить со мной вдовство, я предпочту, чтобы ему пришлось стучать громче.

Когда она вышла, в комнате снова стало тихо.

— Вы не спите сегодня, да? — спросил Рейнар.

— Нет.

— Почему?

— Потому что после таких предложений нормальные люди либо бегут, либо готовятся к следующему удару. Я, как видите, не нормальная.

— Это я уже понял.

Я подошла к окну и задернула штору плотнее. За стеклом чернел мокрый двор. Ни огня, ни движения. Слишком тихо.

— Знаете, что хуже всего в их предложении? — спросила я, не оборачиваясь.

— Что?

— Они даже не усомнились, что вдовство для меня может показаться разумным выходом.

— Для большинства людей так и было бы.

— Значит, большинство слишком дешево устроено.

Он долго молчал. Потом произнес очень спокойно:

— Для меня нет.

Я закрыла глаза на секунду.

Вот и все.

Никакого красивого признания. Никакой театральной нежности. Просто одна фраза, сказанная мужчиной, который только что понял цену моего отказа.

И этого оказалось достаточно, чтобы сердце на секунду ударило не туда, куда положено для хорошей дисциплины.

Проклятье.

— Ложитесь, — сказала я, не поворачиваясь. — Пока я не решила, что сегодня уже слишком много честности на одну ночь.

Он усмехнулся тихо.

— Есть, миледи.

И впервые за все время это прозвучало не как издевка.

Ночью мне предложили стать вдовой за очень большие деньги.

Очень жаль для них.

Потому что именно после таких предложений я обычно перестаю играть в осторожность.

Глава 18

Я увидела мужа не пациентом в день, когда он впервые защитил меня как свою женщину

Утро после предложения стать богатой вдовой всегда пахнет хуже обычного.

Не потому, что воздух меняется. А потому, что ты уже знаешь цену, в которую кто-то оценил твою совесть, и с этого момента даже чай в чужом доме начинает казаться частью сделки. Я почти не спала. Рейнар — тоже, хотя делал вид, будто его вполне устраивает роль мужчины, который способен после такого разговора просто отвернуться к стене и достойно дышать до рассвета. Врать он умел неплохо. Но уже недостаточно хорошо для меня.

Я сидела у окна с бумагами Тальвера и собственными заметками, пытаясь собрать внешнюю часть схемы: земли, доходы, доверительное управление, подписи, кто из соседних родов связан с домом Валтера через старые договоры, кто мог бы выиграть от того, что хозяин дома официально жив, но фактически неуправляем. Чем дальше я шла, тем мерзее вырисовывалась картина.

Если Рейнар полностью возвращал себе власть, кто-то терял не только удобного полубольного родственника. Кто-то терял доступ к потокам денег, к земле, к решениям, к возможности подписывать от его имени или хотя бы использовать его слабость как повод