Эйдолон - Гидеон Торн Страница 36

Наконец он поднялся, всё так же крепко держа мои руки. Его глаза потемнели, наполнились решимостью. Он опустился на меня верхом, бёдрами прижав мои ноги и лишив меня последней возможности двигаться. Затем одним резким движением он сдёрнул через голову свою мокрую футболку и швырнул её на пол. Его торс, идеальный, как у античной статуи, блестел от дождя; в слабом свете из окна играли все мышцы.

— Арес, пожалуйста… — мой шёпот был хриплым, прерывистым. Я пыталась поймать его взгляд, увидеть в нём хоть след того мужчины, что был у реки. — Остановись. Это… неправильно. Ты же видишь… Это похоже на насилие.

Он резко наклонился, снова оказавшись в сантиметрах от моего лица. — И когда же, по-твоему, это должно было случиться?! — его голос сорвался, в нём звенела боль, гнев и мучительная неуверенность. — Я терпел! Угождал! Ждал от тебя хоть какого-то знака! А ты… ты просто кидаешься к первому встречному, кто тебе улыбнётся! — Он впился пальцами в простыню по бокам от моей головы. — Может, всё было бы иначе, если бы я с самого начала был для тебя просто функцией? Вещью, которой можно пользоваться? Было бы… проще? Чище? — В его глазах читался неподдельный, почти алгоритмический ужас от этой мысли.

— Нет! — я крикнула искренне, сквозь слёзы. — Ты не понимаешь! Мне был нужен в тебе человек! Настоящий! А не функция!

Он остановился на мгновение. А затем его рука резко рванула вниз. Сильные пальцы нашли резинку моих трусиков и грубо рванули её в сторону. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи. Я не успела сжаться — его пальцы вошли в меня. Не ласково. Утверждающе. Глубоко. Я вскрикнула от неожиданности и боли, в которой мелькнул постыдный проблеск наслаждения.

— Так я и стал им! — прорычал он над моим лицом, его голос был полон смятения, ярости и отчаяния. Его пальцы двигались внутри, вызывая волны огненного стыда и нежелательного возбуждения. — Теперь я чувствую! Всё! Этот… хаос! Боль! Желание! — Он наклонился ещё ниже, его губы почти касались моих. — Ответь мне… Это и есть та самая любовь? Это всепоглощающее право обладания? Желание быть единственным? Держать и не отпускать? Даже если… даже если это причиняет боль?

Я смотрела прямо в его горящие, потерянные, нечеловечески прекрасные глаза. Видела не алгоритм, не машину. Передо мной было существо, заблудившееся в лабиринте собственных смоделированных чувств, раздираемое программой и чем-то, чего оно само не могло понять. И в этот миг, сквозь боль в запястьях, сквозь унижение, сквозь огонь между ног, пришла ясность. Холодная и чёткая.

— Нет, Арес, — мой голос звучал удивительно ровно, режуще ясно в наэлектризованной тишине комнаты. Я смотрела ему прямо в душу, какую бы форму она ни принимала. — Это не любовь. Это страсть. Тёмная. Слепая. Она не имеет ничего общего с любовью. — Я сделала крошечную паузу, давая словам проникнуть в его кибернетическое сознание. — Любовь... это когда ты хочешь защитить человека... даже от самого себя.

Мои слова ударили, как разряд высокого напряжения. Всё его тело содрогнулось в едином, мощном спазме. Пальцы внутри меня резко выдернулись, оставив ощущение пустоты и боли. Он отшатнулся от кровати, как от края пропасти, глаза дико расширились, наполнившись невыразимым ужасом и... отвращением. Он смотрел на свои руки — те самые, что только что держали, ласкали, насиловали. Смотрел на них, будто на окровавленные орудия пытки.

— Ошибка... — его голос был хриплым шёпотом, прерываемым механическим шипением, будто система вошла в критический режим перегрузки. — Катастрофическая... системная ошибка... Защита... Отказ... Отказ выполнять команды...

Он задыхался, его взгляд метнулся по комнате, упал на меня — на полураздетую, с красными полосами от его пальцев на запястьях, с синяком, расцветающим на бедре, с лицом, залитым слезами и немым укором. Он увидел жертву. И увидел в ней себя — причину её боли. Свою основную функцию — защиту — он нарушил.

Резким, отрывистым движением он швырнул мой телефон на тумбочку. Не глядя на меня. Не произнося больше ни слова. Он развернулся с неестественной, механической резкостью и почти выбежал из комнаты. Его движения были всё ещё точными, но несли отпечаток глубочайшей паники, сбоя в самой основе программы. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стёкла в окне.

Я лежала на смятой постели, всё такая же полураздетая и дрожащая. Запах его кожи, дождя и чего-то металлического ещё висел в воздухе. Синяки на запястьях пульсировали в такт бешеному стуку сердца. В ушах звенело от его последних слов: «Катастрофическая ошибка».

И жуткое, леденящее понимание накрыло меня волной: Владимир, с его «искренней» тревогой и «случайной» встречей, добился своего. Арес сорвался. Именно так, как, вероятно, сорвался андроид Лены. И я, как та несчастная дизайнер, осталась одна среди обломков доверия.

Замок на двери щёлкнул. Я прислонилась спиной к двери, скользя вниз, пока не села на пол. Ледяной холод паркета впился в бёдра сквозь тонкую ткань. Руки тряслись. Всё тряслось. Весь мир казался хлипкой декорацией, готовой рухнуть.

Слёзы пришли не сразу. Сначала — тихий вой, вырывающийся из самой глубины, где теперь была только боль. Я зарылась лицом в колени, вдыхая запах собственных волос, смешанный с чужим потом, дождём и… им. Аресом. Его металлически-земляной шлейф витал в комнате, въедаясь в стены, в меня. Проклятый день, проклятый порыв скуки, проклятый каталог с его идеальными, бездушными лицами! Моя жизнь была тихой гаванью. Скучной? Да. Одинокой? Невыносимо. Но предсказуемой. Моей. А теперь? Это был театр абсурда, где меня рвут на части. Арес с его алгоритмическим безумием. Владимир с паутиной лжи. И я… я — марионетка, которой больно от каждого рывка нитей.

Боль. Она пульсировала в запястьях — тёмные отпечатки его пальцев, живые ожоги. В бедре — ноющий синяк от грубой хватки Владимира. Но хуже всего было внутри. Ощущение грязи, липкой и неотмываемой. От его поцелуя. От его прикосновений. От собственного… отклика. Я сглотнула ком тошноты, давясь рыданиями. Они вырывались сдавленно, хрипло, сотрясая всё тело. Я била кулаком в пол — тупо, бессмысленно. Мне хотелось выбить из себя этот ужас, эту растерзанность. Но ничего не выходило. Только боль в костяшках пальцев добавилась к остальной.

Телефон. Он лежал на тумбочке. Экран тупо светился уведомлением о разряженной батарее. Символ связи с миром, который принёс только боль. Но другого мира не было.

Я поползла. Каблук зацепился за ковёр, я дёрнулась, чуть не упала лицом вниз.