Бессмертный избранный (СИ) - Юлия Леру Страница 35

Этому запрету всего шесть Цветений, и люди еще не забыли времена, когда маги мановением руки разводили тучи и унимали жар у лихорадящего ребенка. Тогда были сильные маги, и у них были сильные ученики — но от этой силы осталась сейчас малая часть, почти ничего, бездари вроде меня, которые никогда не станут великими, потому что не рождены такими. И этот мужчина почувствовал мою слабость — потому что знал, каково это — ощущать настоящую силу магии. И он спихнул меня со своего пути, как котенка, потому что знал, что я — ничто, огрызок мага, заключенный в тело хилой девчонки с уродливым лицом.

Мастер постоянно говорит мне об этом. Я должна была покинуть его уже через Цветение после начала обучения — потому что дар мой мал и способности слабы. Если бы не запрет Мланкина, на долгое время лишивший Мастера возможности искать себе учеников, я бы уже давным-давно месила высокими сапогами болота Шембучени.

Я вспоминаю о Серпетисе и его ране, которая зажила на глазах — зажила быстро и хорошо, хоть я и не применяла никакой магии. Мастер сказал, что все дело в вовремя наложенной кашице из трав, но когда я проколола ногу острым сучком, она помогла мне далеко не так быстро. Серпетиса я лечила не магией — не словом и делом, не заклятием и зельем, но глубокая рана от стрелы затянулась так быстро, словно ее кто-то заговорил.

Быть может, во мне все же что-то есть? Какая-то способность, какой-то дар, таящийся внутри до поры, до времени? Я видела такие раны раньше. Яд и стрела — смертельно опасное сочетание, а в этой стреле была еще и магия. Я почувствовала ее кислый запах, когда промывала рану в первый раз. Чужой, незнакомый, странный. Но это определенно была она, и эта магия должна была помочь яду разъесть плоть Серпетиса, заставив его гнить изнутри.

Усталость берет свое. Я забредаю в тень деревьев, усаживаюсь на траву, прислонившись спиной к нагретому солнцем стволу. Язык кажется огромным, грозит вывалиться изо рта. В глаза словно насыпали пыли, губы потрескались, и я боюсь даже шевелить ими — не хочу, чтобы выступила кровь. Не хочу тратить свои силы зря.

Я прислушиваюсь к воде, но ничего не слышу. Поблизости ни ручейка, ни речки. Даже Шиниру уже не откликается на мой робкий зов. Я закрываю глаза, говоря себе, что чуточку посижу в тени и пойду дальше.

Открываю я их, когда мне в шею вонзается боевая игла.

Уже ночь, вокруг тихо, и Чевь в гордом одиночестве взошла на небо, которое еще вчера делила с сестрой. Я не слышала шагов, я не слышала голосов. Укол иглы болезнен и остер. Я хватаюсь рукой за шею, чувствую, как цепенеет тело, поддаваясь яду.

— Нет. Кровь… кровь… — шепчу я, но рука безвольно падает, и игла остается в шее, выпуская каплю за каплей заключенный внутри яд.

Боевые иглы нечасто убивают. Они обездвиживают, лишают способности сопротивляться и — что главное в случае с магами — говорить. Я могла бы заставить кровь и воду их тела излиться наружу через кишки. По крайней мере, я знаю это заклинание. Но я слишком устала и даже не услышала приближающихся шагов. Я не успела.

— Готова! — говорит звонкий молодой голос. — Несите мешок.

Наконец, я их вижу. Три человека в кожаных корсах с блестящими в лунном свете друсами в руках. Это солдаты наместника, я не могу ошибаться. Это солдаты, а я — маг, разгуливающий по Обводному тракту вопреки запрету.

— Привяжись веревкой, — командует другой голос. — Давайте, время не ждет.

Я вижу, как тот, что повыше, обвязывает веревку вокруг своей талии и подает свободный ее конец одному из тех, что пониже. Это может показаться смешным где угодно, но только в не Шиниросе и только не на краю вековечного леса. Я уселась у первого ряда деревьев, потому что сама боюсь — боюсь сгинуть в лесу, тропинки в котором меняются местами в мгновение ока.

— Она еще смотрит, — со смешком говорит тот же голос. — Давай же мешок, мне уже не по себе от ее взгляда.

Пока двое держат веревку, один медленно приближается ко мне. Он чуть колеблется, ступая под кроны. Глаза блестят, оглядывая пространство позади меня. Друс в руке готов к бою — и я знаю, что им воспользуются без промедления. Леса солдаты боятся. Нас чуть меньше, но тоже.

Мужчина останавливается рядом со мной, упирает древко друса в землю и разворачивает мешок.

— Скажи «прощай», — говорит он и накидывает его мне на голову. Ловко, точно, словно занимался этим все последние шесть Цветений. Хотя, может, это и так и есть, откуда мне знать.

Мужчина расправляет мешок и затягивает петлю, чтобы она плотно обхватила мое тело. Петля располагается чуть ниже локтей, и теперь я даже не могу пошевелить руками — они прижаты к телу.

— Иглу-то вытащил? — спрашивают позади.

— Оставил. Ехать долго. Пусть сидит.

Меня рывком перекидывают через плечо и куда-то несут. Я словно безвольная тряпичная кукла, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой. Место, где засела исходящая ядом боевая игла, кажется осколком льда, воткнутым прямо мне в шею. Вокруг темно, мешок пахнет пылью и чужим потом.

Меня почти кидают на твердую поверхность. Руки нащупывают дерево, но я не могу ему приказать — нет крови, нет воды, ничего нет. Под головой что-то мягкое, кажется, охапка соломы. Слабость все нарастает, и голоса доносятся до меня уже издалека.

— Мигрис будет доволен, — говорит голос.

— Асклакин тоже, — отвечает ему другой. — Давненько магов