Мой хвостатый избранный, или Курс на Бездну - Айштария Райс Страница 34

Мы приближались. Столица Дома Тэйл-Наар выросла перед нами из глубины постепенно.

Сначала обозначились внешние кольца — сторожевые площадки, сигнальные шпили, террасы стражи. Затем появились первые жилые галереи, вписанные в расщелины скал. Потом начались своды, купола, мосты, световые нити и целые каскады сооружений, которые не стояли отдельно от рельефа, а продолжали его. Белый камень, перламутр, живые кораллы, прозрачные минеральные пластины, мягкое сияние глубинных растений — всё это складывалось в архитектуру одновременно чуждую и логичную.

Между ярусами двигались десятки фигур. Хвосты вспыхивали разными цветами: чисто синими, красноватыми, лиловыми, зелёными, розовато-жемчужными, дымчато-серыми. У большинства мирэнов, как и у жриц из храма, с головы ниспадали плотные толстые нити, частично или полностью убранные в различные причёски. Упругие, гладкие, тяжёлые в воде, словно живые тонкие гибкие отростки. Ариан называл их текридами. Почти у всех оттенок волосовидных отростков повторял цвет хвоста или перекликался с ним. Лиловые текриды, зелёные с голубыми прожилками, красноватые, почти медные, тёмно-синие.

Лишь сейчас, среди множества мирэн и мирэнов, я по-настоящему поняла, насколько Ариан отличается даже внешне. Только у Ариана на голове были настоящие, почти человеческие волосы — мягкие, пушистые, слишком лёгкие для глубины. Я вдруг поняла, почему он всегда носит их заплетёнными. Не ради удобства. Точнее, не только ради него. Косы собирали эту явную, почти вызывающую инаковость, делали её менее заметной. Но не скрывали совсем. И такого золотисто-каштанового цвета я пока ни у кого не видела.

Теперь я видела не только внешнюю разницу. Я видела её отражение в чужих лицах.

Кто-то смотрел на Ариана с холодным любопытством, кто-то — с привычной настороженностью, кто-то — с тем почти неуловимым выражением, которое возникает у людей, когда они с детства привыкли считать чью-то инаковость чем-то неловким, неправильным, пусть и не произносят этого вслух. Его золотистые волосы среди плотных текрид казались не просто необычной чертой. Они были знаком. Напоминанием. Ошибкой, которую невозможно скрыть полностью, как бы аккуратно ни были заплетены косы.

И я впервые по-настоящему поняла, что его сдержанность — не черта характера только.

Это выученная форма выживания. И пускай к нему относились с уважением, холодность спрятать они не могли.

Когда мы достигли внешних ворот дворца, плотность взглядов стала почти осязаемой. Мирэны смотрели открыто.

Я ожидала чего угодно, но не этого.

Внутренний дворец не отделялся от моря так, как человеческий замок отделяется от внешнего мира стенами. Он не “осушал” глубину, не побеждал её и не прятался от неё. Напротив — впускал воду внутрь как естественную среду власти.

Главные галереи, тронные переходы, приёмные круги, внутренние дворы и лестницы оставались заполненными водой. Она шла между колоннами, огибала своды, скользила по мозаикам и прозрачным перегородкам, дробила свет на тысячах бликов. Лишь местами в архитектуру были встроены воздушные карманы — открытые ниши, сухие уступы, купольные балконы и смотровые галереи, где можно было находиться в двуногой форме. Вероятно, это было сделано ради жриц. Но и там всё было устроено так, чтобы мирэны в хвостатом облике могли подплывать вплотную, опираться на широкие края уступов, вести разговор, наблюдать и участвовать в происходящем, не изменяя себе.

Ноги не были здесь нормой. Они были исключением. Допустимым в храме, в ритуале, в некоторых особых службах. Н не одобряемые в самой сердцевине дворцовой жизни.

Люди на придворных приёмах умеют прятать любопытство за вежливостью. Здесь любопытство было самостоятельной силой. Меня изучали без стыда. Скользили взглядом по лицу, шее, человеческим ногам, форме, плащу, ободу для дыхания, по знаку на запястье. Кто-то морщился. Кто-то не скрывал интереса. Кто-то смотрел резко, оценивающе, как на неизвестного хищника, внезапно допущенного в нерестовую акваторию.

Я увидела несколько улыбок — и почти все они больше походили на оскал настороженных хищников, обряженных в одежды и нормы цивилизации.

У Ариана клыки казались мне частью странной, неожиданно обаятельной хищной улыбки. У остальных эффект был совсем иным. Напоминание, что за нарядной чешуёй, украшениями и сложной социальной системой стоит народ, который когда-то выживал, убивая быстрее и жёстче прочих.

Ариан помог мне снять плащ. Несколько придворных жриц — уже не храмовых, а дворцовых — приветствовали меня как гостью Дома Тэйл-Наар. В туниках из того мерцающего материала, что и храмовые левайит, они были богато украшены: перламутровые пластины на плечах, тонкие нити жемчуга в текридах, серебряные знаки на ключицах. Лица — безукоризненные, тонкогубые улыбки — спокойные. И всё же рядом с ними это неприятное ощущение внутренней перестройки проявилось сильнее, чем утром.

Может быть, это была просто другая школа работы с энергией. Может быть — последствия жизни рядом с выходом одной из жил Мира. Может быть, моя чувствительность после Май-Нур ещё искажала восприятие.

Но внутри оставалась настороженность. И правильно. Будем считать, что я в логове врага. Ведь именно вокруг их Завесы столько таинственных исчезновений и кораблей.

Дальше нас повели в центральные залы. Ну как повели. Сопровождающие изящно плыли, а я волочилась сквозь толщу воды, не касаясь ногами узорных белых каменных плит пола. Я держала Арина под руку, и он вёл (или точнее плыл меня) вслед за жрицами. Мы отправились не сразу на приём к королеве, а через несколько уровней галерей, давая мне, как я быстро поняла, не только время прийти в себя, но и возможность быть увиденной. Это тоже было частью церемонии. Дом Тэйл-Наар показывал дворцу свою новую реальность: племянник королевы вернулся не один. И не просто с двуногой. С избранной парой.

То, что произошло между мной и Арианом в Май-Нур, не было их обычной нормой. Не повседневным подтверждением любой удачной пары. Не обязательной частью брака.

Резонанс, позволяющий обрести избранную пару, был редкостью.

Настолько редкой, что даже при дворе о нём говорили с осторожным уважением, как о древнем благословении, которое нельзя ни вызвать по желанию, ни заслужить правильным поведением. Большинство союзов у мирэнов рождались иначе — через выбор, сближение, доверие, длительное узнавание друг друга. Если пара решала соединить судьбы, они поднимались в храм, просили благословения Май-Нур и закрепляли союз обетом и обменом браслетов. Иногда между ними возникал мягкий отклик, иногда — только спокойная совместимость. Этого было достаточно.

Но печать...Печать проявлялась редко. Именно поэтому взгляды двора на нас были такими тяжёлыми. Они смотрели не просто на чужачку рядом с Арианом.