Нежная Роза для вождей орков - Наташа Фаолини Страница 33

Моя рука, до этого лежавшая на его груди, медленно скользит в сторону, к его боку.

Торук не препятствует, наблюдая за мной с хищным любопытством. Мои пальцы находят под тканью его туники твердый, холодный участок. Пятно Увядания.

Я не отдергиваю руку.

Вместо этого смотрю ему прямо в глаза, и мой голос, когда я говорю, звучит тихо, но на удивление твердо.

— Я исцелила Хаккара, и он назвал меня своей. Твою боль я тоже облегчаю…

Под моей ладонью напрягаются его мышцы. Упоминание брата в такой момент — это опасная игра, но я должна знать.

Я делаю паузу, и мой взгляд становится жестче.

— Так кто я для тебя, Торук? Лекарство? Та, кому ты никогда не будешь принадлежать?

Он сжимает челюсти, но я не даю ему ответить, задавая последний, главный вопрос:

— Или что-то большее?

Глава 39

Мой вопрос повисает в напряженной тишине пещеры.

Торук смотрит на мою руку, лежащую на его груди, затем медленно поднимает свой взгляд и встречается с моим.

Огонь страсти в его глазах гаснет, уступая место холодному, отстраненному блеску стали.

Маска вождя возвращается на его лицо, стирая все следы недавней уязвимости. Он осторожно, но настойчиво, убирает мою руку со своей груди.

— Ты не лекарство, Роза, — говорит он, и его голос снова становится ровным и холодным, как поверхность горного озера. — Лекарство лечит болезнь.

Он делает паузу, и его слова, когда он продолжает, бьют по мне, как удар хлыста.

— А ты… ты — последняя отчаянная надежда умирающего народа. И моя работа — использовать эту надежду любым способом, который я сочту нужным.

Я смотрю на него, и все тепло обращается в прах.

Инструмент.

Вот кто я для него. Не женщина. Не спасительница. А просто инструмент, который он будет использовать, как сочтет нужным.

Я медленно отстраняюсь от него, и на моем лице, я надеюсь, отражается такой же лед, какой я вижу в его глазах.

— Я поняла, — говорю спокойно.

Отнимаю руку от его тела и быстро проскальзываю в сторону. Отхожу.

За спиной повисает тяжелая тишина. Я чувствую его взгляд на своей спине, но не двигаюсь.

— Роза.

Я игнорирую его.

Проходит секунда и Торук, как вспышка, оказывается рядом. Огромная зеленая рука хватает меня за предплечье.

— Я сказал не то, что собирался, — говорит он, и в его голосе я впервые слышу что-то похожее на… неуверенность?

Я медленно поворачиваю к нему голову. Мое лицо, я уверена — ледяная, непроницаемая маска.

— Тебе не нужно ничего объяснять, — отвечаю, и мой голос звучит так же холодно, как камни этой пещеры. — Ты вождь, а я — инструмент. Ты сказал все предельно ясно.

Он не отпускает мою руку. Взгляд его зеленых глаз, в котором больше нет ни страсти, ни холода, а лишь сложное, почти болезненное выражение, впивается в меня.

— Это не так просто.

— Для меня — просто, — отрезаю я, пытаясь вырвать свою руку, но его хватка становится только крепче.

Он смотрит на меня, и я вижу, как в его глазах идет борьба.

Борьба между вождем, который не привык оправдываться, и мужчиной, который, кажется, впервые в жизни боится быть неправильно понятым.

— Мне нужно подышать.

Я рывком вырываю свою руку из его хватки и, не оглядываясь, выбегаю из пещеры на предрассветную улицу.

Холодный, чистый воздух ударяет в лицо, немного приводя в чувство.

Я с силой вытираю тыльной стороной ладони горячую слезу, которая скатывается по щеке. Не буду плакать. Не доставлю ему такого удовольствия.

Взрослый человек не плачет, когда мир несправедлив, а стискивает зубы и ищет выход.

Но сейчас, стоя в лесу, под взглядом зарождающегося дня, я впервые в жизни чувствую, что никакого выхода нет. Есть только эта безнадежность.

Они выкрали меня из родного поселения, а я даже не в силах стать для них важной.

Это несправедливо и больно. Нечестно.

И тут я вижу что-то странное…

На краю плато, в мягком свете нарождающегося дня, стоит огромный олень.

Я уже такого видела.

Он нереален, словно соткан из самого лунного света, тумана и древней магии. Его шерсть светится мягким, серебристым светом, и кажется, что она не твердая, а состоит из мириад крошечных, мерцающих искорок.

Животное стоит абсолютно беззвучно, не приминая ни единого камушка, словно парит в нескольких сантиметрах над землей.

Он не выглядит угрожающим, просто стоит и смотрит на меня своими мудрыми, темными глазами.

Что… ждет?

Я делаю один неуверенный шаг в его сторону.

Олень, увидев, что я иду, поворачивается и медленно движется в сторону небольшой, скрытой в скалах рощицы.

Я следую за ним, как завороженная.

Деревья здесь древние, их стволы узловатые и серые, словно окаменевшие много веков назад. На них нет ни единого листа, но я чувствую, как изнутри исходит странная, сонная жизненная сила.

В центре рощи стоит старое дерево. Оно не похоже на остальные. Его кора гладкая, как полированный мрамор, и имеет глубокий, темно-зеленый цвет, испещренный серебряными прожилками.

Олень подходит к нему и осторожно касается ствола своим светящимся рогом.

В тот же миг метка розы на моей лодыжке вспыхивает теплом. Я ахаю, но не от боли, а от удивления. Поверхность дерева перед нами начинает мерцать, рябить и плыть, как отражение в воде.

И в этой мерцающей, изумрудной поверхности я вижу женщину.

Ее огненно-рыжие волосы, яркие, как пламя, свободно лежат на плечах.

Лицо, которое в моем сне было искажено страхом, теперь спокойно и полно силы.

Я вижу ее ясно: высокие скулы, решительный подбородок и глаза глубокого светло-синего цвета… как у меня.

Взгляд этих глаз обращен прямо на меня.

Я подхожу еще ближе к мерцающей поверхности дерева, мои пальцы невольно тянутся к ткани, желая прикоснуться к этому образу из прошлого.

Женщина с огненно-рыжими волосами.

Неужели…

— Мама? — выдыхаю дрожащим голосом.

Глава 40

Женщина в отражении на дереве улыбается и мягко кивает.

Дрожащими пальцами я пытаюсь прикоснуться к ней, но чувствую лишь шероховатость коры дерева.

— Мама… — всхлипываю снова.

Единственное, что я знаю о ней достоверно — мою маму звали Лианна.

Отец не слишком любит говорить о ней или что-то рассказывать. Когда выросла, я и вовсе перестала спрашивать, не могла видеть боль в глазах отцах, когда речь заходила о маме.

Картинка на дереве дрожит и приходит в движение.

Мама… на мгновение исчезает.

Затем сцена