Я пересоберу ваш мир - Натали Карамель Страница 32

Я села. Отломила кусочек хлеба, положила в рот. Жёсткий, кисловатый, но это был хлеб. Настоящий хлеб, пахнущий печью и мукой. Я ела медленно, маленькими кусочками, боясь подавиться.

Григорий смотрел на меня, не отрываясь.

Потом мы пили чай. Он был крепким, горьковатым, с каким-то травяным привкусом. Я держала кружку в ладонях, грелась. В доме было прохладно, но после камеры это казалось теплом.

— Григорий, — сказала я. — А где здесь можно найти работу? Я хочу работать.

Он поперхнулся чаем, закашлялся.

— Работу? — переспросил он, вытирая губы. — Женщине?

— Да.

Он отставил кружку и посмотрел на меня так, будто я сказала что-то невероятное.

— Женщины здесь не работают, Мира. Женщины рожают детей. Ведут хозяйство. Живут при мужьях или отцах. Работа — это для мужчин. И для тех, кто попал в работный дом. Или кого туда отправили.

— Но если я умею...

— Не важно, что ты умеешь, — перебил он. — Ты женщина. Без мужа, без отца. Ты — никто. И любая работа для тебя — это позор. Для меня, как для твоего опекуна, тоже.

Я сжала кружку. Внутри всё кипело, но я заставила себя молчать. Не сейчас.

— Ты как будто с неба свалилась, — сказал Григорий, глядя на меня. — Всему удивляешься. Ничего не знаешь. Говоришь про академии, про работу, про инженерию. Странная ты.

— Странная, — согласилась я.

Он вздохнул.

— Ладно. Спи. Завтра покажу тебе дом, расскажу, что к чему. А там видно будет.

Он встал, собрал посуду. Я хотела помочь, но он отмахнулся.

— Ступай, ступай. Отдыхай. Завтра рано вставать.

Я встала, пошла к комнате. У порога обернулась.

— Григорий, — сказала я. — Спасибо вам.

Он стоял у печи, держа в руках кружки. В свете лампы его лицо казалось старым, усталым.

— Спасибо потом скажешь, — сказал он. — Если не пожалеешь, что согласилась.

— Не пожалею, — сказала я.

Он не ответил.

Я вошла в комнату, закрыла за собой дверь.

Тишина. Только где-то за стеной тикали часы. Я подошла к окну. Луна светила сквозь занавески, оставляя на полу бледные полосы.

В кармане — жетон. Холодный, мёртвый.

Я легла на кровать, укрылась одеялом. Пахло лавандой, деревом, чужим домом.

— Я справлюсь, — прошептала я в темноту.

И закрыла глаза.

Завтра начнётся новая жизнь. В чужом мире. В чужом доме. С чужим человеком, который пожалел меня.

Я не знала, что меня ждёт. Но я знала одно: я не сдамся. Я не та девочка, которая сидит в шкафу и ждёт спасения.

Я Мира Зорина. Последняя со станции «Предел». Инженер. Маг.

Глава 16. Уроки хозяйства

Глава 16. Уроки хозяйства

Я проснулась от крика петуха.

Резкий, гортанный звук ворвался в сон, разорвал его на куски. Я вскочила, не понимая, где я. Камера? Шкаф? Сердце колотилось, руки тряслись.

Потом я увидела лоскутное одеяло. Занавески с кружевами. Вышивку на стене: «Катя».

Комната Кати. Дом Григория. 1736 год. Чужой мир.

Я выдохнула. Села на кровати, свесила ноги. Пол был холодным, дощатым, с щелями. Я пошевелила пальцами, привыкая.

За окном светало. Небо было серым, низким, затянутым дымом. Где-то хлопала дверь, слышались голоса. Город просыпался.

Я встала. Нашла в углу таз с водой — холодной, мутноватой. Умылась, от чего кожа стала колючей. Одежду, ту же, в которой пришла, отряхнула, но она всё равно была мятая, грязная. Я вспомнила, что в шкафу у Кати могли быть вещи, но открывать его не решилась.

Чужая комната. Чужая жизнь.

Я вышла на кухню.

Григорий уже был на ногах. Сидел за столом, пил чай, ел хлеб с чем-то. Увидел меня — кивнул.

— Проснулась. Садись.

Я села. Он подвинул ко мне кружку, отломил кусок хлеба.

— Ешь. Сегодня дел много.

Я откусила. Хлеб был жёстким, но я жевала, не чувствуя вкуса. Григорий смотрел на меня, прихлёбывая чай.

— Ты, это... — начал он. — Раз уж ты теперь у меня живёшь, надо хозяйство вести. Я на работе целыми днями, сам не успеваю. Дом запустил совсем.

Он огляделся, будто впервые видел, в каком состоянии кухня. На столе — крошки, на плите — пятна, в углу — пыль.

— Значит так, — сказал он решительно. — Сегодня постираешь. Вон в углу корзина с бельём, я ещё не разобрал после... ну, после Кати. Всё перестирать надо. Потом в доме прибраться. Полы вымыть, пыль вытереть. К вечеру обед сготовить. Картошка есть, капуста, сало. Суп сваришь, кашу.

Я слушала и чувствовала, как внутри всё сжимается.

— И ещё, — добавил Григорий. — Куры. В сарае куры, их покормить надо, яйца собрать. Там ведро с зерном стоит, насыплешь им.

— Хорошо, — сказала я.

— Справишься?

— Справлюсь, — сказала я.

Он посмотрел на меня с сомнением, но кивнул.

— Ну, тогда я на службу. Вернусь к вечеру.

Он надел фуражку, взял ружьё, висевшее у двери, и вышел.

Дверь закрылась. Я осталась одна.

Стояла посреди кухни и смотрела на корзину с бельём, на грязную плиту, на пыльные углы. В голове было пусто.

На станции за нас всё делали другие люди. В карантине — другие. В академии — уборщицы, столовая, прачечная. Я никогда ничего не стирала. Никогда не готовила. Никогда не убирала.

Я умела паять и чертить. Собирать механизмы, которые никто в этом мире не мог даже представить. Я видела магические потоки в металле. Я строила то, что меняло мир.

А здесь я должна была стирать бельё.

Я подошла к корзине. В ней лежали рубашки, платки, какая-то юбка. Всё пахло пылью и чем-то кислым. Я вытащила первую рубашку, развернула. Большая, мужская. Наверное, самого Григория.

Как это стирают?

Я вспомнила, как в фильмах, которые показывали в академии, женщины стирали в реке. Били бельё о камни. Но здесь не было реки. Был таз и кусок мыла.

Я налила в таз воды, бросила рубашку, намылила. Вода сразу стала мутной, серой. Я терла, выжимала, полоскала. Руки быстро замёрзли, покраснели. Мыло скользило, выпадало. Я злилась, но продолжала.

Через час я выстирала три рубашки. На белье остались пятна — я не знала, как их вывести. Руки болели, спина ныла. Я огляделась: в корзине было ещё вещей на десять таких же.

Я оставила стирку. Потом. Сначала уборка.

Полы я мыла