Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт Страница 31

Умно. Он не спорит с книгами. Он не защищает Северину — отодвинул её от себя одним движением, как отодвигают отыгравшую фигуру, и она это увидела: смотрит на него снизу вверх, и в глазах у неё, впервые за день, не прежний расчёт. Страх. Он бьёт ниже всех книг. Если меня нет — нет и дела. И вычёркивает он не мои доводы. Он вычёркивает меня. Той самой бумагой, которой полгода назад меня уже раз похоронили заживо.

Судья смотрит на бумаги, потом на меня, потом снова на бумаги. По его лицу я вижу: они в порядке. Печать настоящая, подписи на месте, форма соблюдена. По закону я мертва, и закон сейчас на стороне человека у колонны.

— Вы Талия Хартвуд? — спрашивает судья.

— Я Талия Хартвуд, ваша честь. И я жива — это видит весь зал. — Голос держу ровным. — Лорд Скейн прав в одном. Полгода назад меня похоронили. На бумаге. Вот на этой самой. И я прошу суд взглянуть на неё не как на запись о смерти.

— А как?

— Как на счёт.

Я подхожу к барьеру ближе, насколько пускают стражники, и говорю в тишину, не торопясь, потому что теперь спешить нельзя.

— Взгляните на две даты, ваша честь. Вот день, когда меня привезли в Обитель. Живую, здоровую — это подтвердит под присягой всякий, кто меня вёз, их четверо, и все они в этом городе. А вот день, когда внесён вклад «на помин души». Это один и тот же день. — Я жду, пока уляжется. — За упокой платят после смерти, ваша честь. Всегда. А тут заплатили вперёд. В день привоза. За здравие живой женщины внесли поминальный вклад, будто она уже в земле. Так не поминают. Так заказывают. Моя опекунша заплатила Обители за мою смерть прежде, чем я умерла. А Обитель приняла заказ и выдала расписку. Вот эту, что лорд Скейн только что подал суду. Он подал вам не доказательство моей смерти, ваша честь. Он подал вам расписку в том, что смерть мою купили заранее.

Тишину сменяет шум, резкий, злой. Судья стучит по столу, требуя порядка, но я вижу — он услышал, и услышал зал. Северина белеет до синевы. Она поняла раньше прочих: бумага, которой её только что спасали, легла петлёй на её же шею. Тот купец с первого ряда смотрит на неё уже с открытым отвращением.

— И это не всё, ваша честь. — Я не даю тишине вернуться, потому что паузой в таком зале пользуется тот, кто сильнее, а сильнее пока не я. — Опекунша моя — вдова средней руки. У неё нет и не было денег ни на такой заказ, ни на дорогих стряпчих, что переписали книги, ни на то, чтобы полгода спустя вытащить «мёртвую» в королевский суд. Всё это стоит целого состояния. За неё платил другой. Я мешала ему не как падчерица. Я мешала ему как счетовод — как человек, что умеет читать книги и знает, откуда у одного южного дома чистые деньги делаются из грязных.

— И у вас есть чем это подтвердить? — Судья подаётся вперёд.

— Есть.

Я достаю из подкладки платья письмо. То самое.

— Это перехвачено три дня назад, при передаче, у человека, что двадцать лет доносил на дом Вардис из самого сердца дома. Писано тому, кто платил доносчику. Взгляните на подпись внизу, ваша честь. Там нет имени. Там знак.

Я подаю письмо служителю, тот несёт его судье. И впервые за весь этот день я поворачиваюсь и смотрю прямо на Скейна.

Он не двигается. Лицо всё то же, ровное, вежливое. Но зрачки на один удар сердца становятся у́же. Совсем чуть-чуть. Я бы не заметила, если бы не следила за ним нарочно. Первая трещина, что я вижу в нём за весь день. Он не знал, что письмо у меня. И уж точно не думал, что я выложу его здесь, вслух, при короне.

Судья смотрит на знак внизу листа. И вот теперь его гладкое лицо меняется по-настоящему. Три волнистые черты, над ними корона. Этот знак в королевстве знает всякий, кто хоть раз возил товар южными трактами. Судья медленно поднимает глаза на человека у колонны.

— Лорд Скейн. Это ваш знак.

Зал замирает.

— Мой знак стоит на тысяче грамот по всему югу, ваша честь. — Скейн не повышает голоса ни на волос. — Клочок бумаги без имени, добытый неведомо как и неведомо у кого, доказывает лишь, что у обвиняемой богатое воображение и хороший поставщик поддельных писем. На месте суда я не стал бы позорить корону, принимая подобное всерьёз.

Сказано гладко. Но что-то в зале уже сдвинулось, и назад его не вернуть. Я слышу это по шёпоту на скамьях, по тому, как двое стряпчих, что сидели ближе всех к колонне, отодвинулись от неё на пол-локтя. Знак увидели все.

Судья молчит долго. Я вижу, в каком он капкане: с одной стороны бумаги Обители, по которым я мертва; с другой — мой счёт, по которому эти бумаги суть заказ убийства; с третьей — письмо со знаком одного из первых людей юга, которое либо грубая подделка, либо государственное дело. Ни одно из трёх не решить ударом молотка за один день.

— Суд не выносит решения по делу, в котором всплыли обвинения подобной тяжести, — говорит он наконец, осторожно, будто пробуя ногой лёд. — Обвинение в подлоге против вдовы Хартвуд. Обвинение в заказе смерти. И письмо, затрагивающее имя, которое я не стану называть без доказательств. Всё это выходит далеко за пределы купеческой тяжбы. Дело передаётся выше. Слушание отложено.

Отложено. Не выиграно. Отложено. Но и это значит, что сегодня меня не вернут в Обитель беглой покойницей, не выдадут самозванкой, не повесят воровкой. Сегодня я выхожу отсюда живой и всё ещё Талией Хартвуд. По нынешним моим меркам это победа, каких давно не было.

Меня выводят той же боковой дверью. У самого выхода дорогу мне на миг заступает Скейн — будто случайно, будто просто оказался на пути. Стражники подаются вперёд, но он уже отступает на полшага и показывает пустые ладони: я мимо, я ничего.

—