Баллада о зверях и братьях - Морган Готье Страница 31

Великой войне. Она молча слушает, поедая булочку, и изредка кивает, чтобы показать, что внимательно следит за рассказом. Когда я спрашиваю, что она думает, она признаётся, что у неё нет никакого мнения. Она слышала сказание об Орине и Найе в детстве, но считала это скорее легендой, чем правдой. Узнать, что они были реальными историческими личностями Далерина — откровение для неё.

Я вздыхаю. Очередной тупик.

Ноги начинают ныть от всей этой ходьбы, и, не дождавшись от меня жалоб, Эрис предлагает вернуться в таунхаус, но, когда я осматриваюсь, то не узнаю улицу, по которой она меня ведёт.

— Куда мы идём? — спрашиваю я, ощущая, как в животе поднимается волна тревоги.

— В Дом Харландов.

— Я тут раньше не бывала.

— Есть кое-что, что я хочу тебе показать по пути.

Я доверяю Эрис, но мысль о том, что это доверие может быть ошибочным, всегда зудит где-то в глубине моего сознания. Не только с Эрис, а со всеми, кого я сейчас встречаю. Полагаю, мне потребуется время, чтобы научиться по-настоящему доверять, не думая, что у кого-то могут быть дурные намерения, но я полна решимости однажды к этому прийти. Так что я иду следом за своей подругой, быстро сбегая по кварталу, пока мы не останавливаемся перед витриной с огромным эркером. Я подхожу к стеклу, когда Эрис кивает мне, предлагая заглянуть внутрь, и вижу детей не старше двенадцати или тринадцати лет, сидящих перед мольбертами с закреплёнными холстами. На них надеты бежевые рабочие халаты, прикрывающие одежду, и я с живым интересом наблюдаю, как они рисуют пышные пейзажи, реалистичные портреты и фантастических драконов.

— Они потрясающие, — тихо говорю я, будто мой голос может нарушить их концентрацию. Я отступаю назад, чтобы посмотреть на деревянную вывеску, раскачивающуюся над дверью. — «Густав». Что это за место?

— Художественная школа.

— Для детей?

— Для всех, — она оказывается рядом со мной и тоже смотрит внутрь. — Занятия для детей проходят по выходным, чтобы не мешать учёбе. В будние дни идут вечерние занятия для взрослых.

— Атлас брал тут уроки? — спрашиваю я, не подумав.

Прежде чем Эрис успевает ответить, будто одно лишь упоминание его имени вызывает его — появляется Атлас. Он внутри студии, на нём измазанный и потрёпанный фартук, завязанный на шее и талии. Он закатывает чёрные рукава до локтей, нависая над одним из учеников, и указывает на его холст. Что бы он ни говорил юному художнику, я не слышу из-за стекла, разделяющего нас, но по вспыхнувшей в глазах ученика гордости, это, должно быть, прекрасный отзыв.

Сердце так громко стучит, что я чувствую это в ушах.

— Подожди, он преподаёт здесь?

— Удивлена, что он тебе не сказал.

— Так вот куда он ускользает по вечерам? — желудок сжимается. Всё это время я думала, что он ищет утешения в постели другой женщины, а он был здесь… и преподавал искусство.

— Он преподаёт здесь три вечера в неделю. Детский класс по выходным — его идея, — подтверждает Эрис.

— То есть днём он учит в Магикос Граммата…

— А здесь — по вечерам, — кивает она.

Вдруг мне становится жарко, и волосы на руках встают дыбом. Его страсть — искусство. Я вижу, как он улыбается — по-настоящему улыбается — этим детям, и моё сердце парит. Атлас в своей стихии, и исходящая от него радость захлёстывает. Люди по всему Далерину боятся его, дрожат, когда он управляет тенями, но здесь, в Троновии, я вижу, кто он есть на самом деле. Он может быть смертоносным, но он также добрый, щедрый и бескорыстный. Наблюдая, как он хвалит каждого ребёнка, поощряет их творчество и развивает их навыки, я чувствую ноющую боль внизу живота. Я всё это время сдерживала себя, не впуская его в свою жизнь, в своё сердце, потому что боялась того, что случится, если я это сделаю.

Понемногу я открываю для себя, какой он удивительный и насколько он вовлечён в жизнь своего сообщества: помогает, отдаёт, учит. А что сделала я? Что я могу дать кому-либо?

Я никогда не ступала в город Мидори. Вся моя жизнь прошла в Золотом дворце. Это была единственная реальность, которую я знала. Я никогда не разговаривала ни с кем, кроме тех, с кем мне разрешали говорить мои родители. У меня нет хобби, и уж точно нет никаких умений, которые я могла бы передать следующему поколению. Внезапно я чувствую себя совершенно бесполезной и понимаю, почему мне никогда не стоит пытаться завести отношения с Атласом. Он гораздо лучше меня и заслуживает кого-то, кто равен ему. Титулы ничего не значат, если ты не используешь свою силу, чтобы помогать окружающим.

— Шэй? Ты в порядке?

Я прочищаю горло и киваю:

— Всё нормально.

— То есть совсем не нормально.

— Нормально, — ложь срывается с языка слишком легко, но я всё равно немного ненавижу себя за то, что обманываю женщину, которую считаю своей лучшей подругой.

— Хочешь зайти внутрь? — её мягкий голос зажигает пожар во всём моём теле.

Я качаю головой:

— Нет. Не хотела бы, чтобы Атлас знал, что я здесь.

— Уверена, он был бы рад тебя видеть, — ободряюще улыбается она. — Может, даже показал бы, как рисовать.

Эгоистичная часть меня хочет, чтобы он поднял взгляд и заметил меня, помахал и позвал внутрь, но я отворачиваюсь, просовываю руку под локоть Эрис и тяну её за собой:

— Так будет лучше.

— Почему ты не позволяешь себе быть счастливой? — она не идёт следом, заставляя меня остановиться.

— Эрис, он счастлив там! — мой тон резкий, резче, чем я хотела, но, если я ей действительно доверяю, как говорю, значит, мне пора начать быть открытой и честной. — Если я зайду, он сразу нацепит свою хмурую мину. Это его святилище, место, где он может быть полностью безмятежен. Ты правда думаешь, если бы он хотел, чтобы я знала об этой части его жизни, он бы сам мне не рассказал?

Она берёт паузу, обдумывает всё, затем мягко спрашивает:

— А ты не думала, что, может быть, он просто даёт тебе пространство и время, чтобы ты привыкла к Троновии? Что не хочет навязывать тебе своё присутствие? Может, он ждёт, когда ты сделаешь первый шаг?

— Это не важно, Эрис, — мой голос срывается, и мне ненавистно, что у меня дрожит нижняя губа. — Даже если я раскроюсь перед ним, позволю себе влюбиться, по-настоящему влюбиться — всё равно всё закончится одинаково.

— Правда? И как же это должно закончиться?

— Тем, что я уеду, — говорю так, будто это само собой разумеющееся.

Она делает шаг