Месть и любовь травницы - Эмма Серсанд Страница 3

Господин Пэй стоял на пороге, расставив по хозяйски ноги и скрестив руки на груди. На его лице не было жалости и не было любви.

Я отвернулась и пошла дальше, чувствуя, как роса обжигает холодом босые ступни, и вдруг поняла, что даже если меня оставят в живых, я больше никогда не буду собирать жасмин.

Потому что этот запах теперь навсегда будет пахнуть ложью.

А ложь пахнет сладко до тошноты.

Глава 3

Снаружи нас ждала простая крытая повозка без окон.

– Пожалуйста, – взмолилась я, когда меня закинули внутрь. – Позвольте мне одеться.

Никто из стражников не ответил и дверца захлопнулась с глухим стуком.

Внутри было темно и холодно. Я сидела на голых досках, прижимая колени к груди, и пыталась не думать о том, куда меня везут.

В голове билась мысль: «Он одумается. Он не мог так поступить». Но сердце уже предчувствовало правду.

Повозка остановилась через полчаса, дверца открылась, и я зажмурилась от света.

Начался день, в лицо пахнуло конским навозом и какой-то сладкой гнилью.

– Выходи, ведьма.

Я почти выползла, упав на четвереньки, потому что ноги не держали меня, и увидела грязный тюремный двор.

Он был похож на скотобойню, красный от глины, с колодой посередине и пах кровью.

Сладковатый, въевшийся в сам воздух этого двора запах, не похожей ни на что другое, ударил мне в нос.

– Раздеть её, – приказал кто-то.

– Нет, – выдохнула я, прижимая руки к груди. – Пожалуйста, не здесь.

Они не слушали, меня схватили за ворот и рубашка разорвалась с треском, я закричала, но меня ударили по лицу, и я упала в пыль, чувствуя как во рту стало солёно.

Меня раздели догола.

Обнажили прямо в этом дворе, на глазах у десятка мужчин. Сорвали с меня всю одежду и бросили в грязь, я лежала на земле, прикрываясь руками, а они зло смеялись надо мной.

– Стыдливая, – усмехнулся кто-то. – А с господином не стыдно было?

Я не ответила. Я зажмурилась и мысленно повторяла все рецепты, что знала наизусть. Один. Другой. Третий.

Пока я буду повторять про себя пропорции и ингредиенты, меня здесь нет.

Главное, не сбиться, не перепутать, а то отец будет меня ругать, я далеко, в своей нищей деревне, и мир ещё не рухнул.

Когда меня привязали к колоде, я так и не открыла глаза, верёвки врезались в запястья, растянув руки в стороны.

Моя грудь прижалась к шершавому дереву и я подумала, что на ней останутся синяки, господину Пэй не понравится...

Сзади стояли палачи, я не видела их, только слышала лязг железа и тяжёлое дыхание.

– За что? – спросила я в пустоту. – Хотя бы скажите, за что?

– Колдовство, – ответил кто-то равнодушно. – Соблазнение господина. Прелюбодеяние.

– Я не колдовала. Я люб…

– Молчать.

Наказание началось.

Первый удар я не ожидала, он пришёлся по спине, и мир взорвался болью. Огнём, который разлился от лопаток до поясницы. Я вскрикнула, забилась, но верёвки держали крепко.

Второй – ниже. На третьем я перестала дышать. Четвёртый уже почти не чувствовала, потому что боль смешалась во что-то одно горячее, пульсирующее.

Я плакала и кричала, срывая голос, слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью и кровью из разбитой губы.

Я не знала, сколько меня били, десять, двадцать ударов? Я перестала считать, даже кричать уже не могла, только выла.

– Ведьмовское отродье, – сказал кто-то.

– Жива ещё, ведьма, – кто-то пнул меня в бок.

Я открыла глаза, видела только ноги. Сапоги, грубые башмаки, босые ступни.

– Может, хватит? – спросил молодой голос

– Нет, – ответил главный. – За соблазнение господина положено клеймо на лицо.

Меня схватили за волосы, прижали лицом к дереву, и кто-то сел мне на спину, придавив.

– Не дёргайся, – сказал палач. – И так больно будет.

Я лежала и смотрела в одну точку, в грязный булыжник перед глазами, на булыжнике рос серый мох. Сколько смертей он видел в своей жизни?

Когда калёное железо прикоснулось ко мне, я почувствовала запах своей кожи прежде, чем почувствовала боль.

Сладкий, удушливый, а потом в щеку вонзился огонь и мир исчез, наступила желанная темнота.

Я очнулась, когда меня везли в телеге. Голую. Изуродованную. Я лежала на досках, чувствуя только боль и в теле, и в душе. Боль от ран и предательства того, кого так слепо любила.

– Куда меня? – попыталась произнести я, вышел только хрип, но палач на облучке хоть и не обернулся, понял.

– Сегодня базарный день, велели всех желающих порадовать.

Площадь была полна народу.

Меня вывалили из телеги, как мешок. Я попыталась встать на колени, но руки не держали, кажется, я сломала запястья еще там, во дворе, когда билась от боли, привязанная к колодке.

Теперь я лежала в пыли, голая и страшная, с клеймом на лице, слушая, как люди смеются.

– Глянь, какая красавица!

– Ишь, господина приворожила! Теперь никого не приворожит.

Меня подняли за волосы. Кто-то плюнул в лицо, кто-то бросил гнилое яблоко и оно попало в грудь, а я заскулила.

Палач накинул на мою шею петлю.

– Ты обвиняешься в колдовстве и прелюбодеянии, – громко прочитал глашатай. – Приговариваешься к смерти через повешение. Да примет небо твою никчёмную душу.

Палач дёрнул верёвку и я полетела вниз. Не было ни страшно, ни больно.

Только злые, насмехающиеся над моим позором люди вокруг и отвратительный