Порочное море - Джордан Стефани Грей Страница 3

мои сестры не поют. Мои пальцы крепче сжимают украденный меч, пока Констан подходит ближе. Я тоже не пою — пока нет, — потому что мы хотим, чтобы они знали, хотим, чтобы они боялись так же, как боялись те, другие. Все те мерроу над нашими головами. Прежде чем лишить их воли, лишить их жизней, мы хотим, чтобы они поняли: они проиграли.

— Ты заплатишь за свои преступления, Констан. Ты будешь страдать. Моё имя — Аурелия из Селя, и мы с сёстрами наконец поставим тебя на колени.

— Я — король Констан. — Он выхватывает кинжал из заднего кармана, такой же расшитый камнями, как и его штаны, и выставляет перед собой в слабой попытке защититься. Слишком медленный, слишком неповоротливый от вина. — И я так не думаю, демон.

Он ждёт, что я нападу, как мои сёстры, что стану драться с ним на мечах. Из-за Аргонии он ещё не понимает, что нам не нужна грубая сила или человеческое оружие. Мы — сирены Селя, и наши голоса способны сокрушать королевства.

Для этого королевства пришло время. Для этого короля пришло время.

И я открываю рот и начинаю петь.

Мои голосовые связки извлекают ноты смерти, ужаса, мук и пыток. Они взмывают выше, полные скорби, утраты и ярости — боли от столь бессмысленной жестокости и зла. Я направляю всё это на людей — на людей, которые смеялись, которые танцевали, а теперь бегут, умоляют и рыдают на коленях, прося о милосердии. Однако они не проявили милосердия к мерроу. Женщина на другом конце сада всё ещё сжимает хрупкие лавандовые волосы между пальцами, заламывая руки и умоляя Филлу пощадить её. «Я не хотела. Пожалуйста, пожалуйста, прости меня».

Филла не прощает. И я пою, и пою, и пою.

Один за другим люди начинают умирать.

Теперь ко мне присоединяются сёстры; наша песня сокрушает стеклянный потолок. Кровь струится из ушей, из уголков накрашенных губ, из глазниц и ноздрей, капая на пышные маски. Пахнет тленом. Пахнет возмездием. И я глубоко вдыхаю, яростно глядя на короля передо мной, наблюдая, как сжимается его челюсть, как краснеют щеки от натуги — от попыток сохранить контроль. От попыток не поддаться. Моя мелодия льётся всё быстрее, пугающая, как шум разбивающихся волн глухой чёрной ночью.

Другие в саду падают замертво, как камни. Мои сёстры песней заставляют их выкалывать себе глаза или вырывать собственные зубы. Металлический запах внутренностей становится ещё гуще, заглушая даже анютины глазки и тюльпаны. Лилии и анемоны. Однако этого мало. Ничего из этого никогда не будет достаточно.

— Твой род сделал истребление нашего народа своим наследием, — зловеще пою я, подступая ближе к королю, кружа вокруг него, пока он спотыкается и качается. Я хочу видеть, как свет покидает его глаза. Я хочу, чтобы моё лицо стало последним, что он увидит. — Пусть Бездны наполнят твою вечность ужасом.

Король Констан наконец падает. И хотя он не кричит, его тело дрожит от давления, нарастающего в черепе, и рука начинает подниматься против его воли. Кинжал разворачивается в ладони. Острием к его собственному сердцу.

Я наклоняюсь ближе, почти хмелея от триумфа.

— Прощай, Констан.

Мой голос летит, выводя рулады всё громче и громче, пока кинжал приближается всё ближе и ближе к его плоти. И вдруг…

И вдруг песня Филлы резко обрывается. Прямо посреди мелодии она просто… умолкает, и моя собственная песня даёт петуха; желудок ухает вниз, словно я оступилась на лестнице. Нахмурившись, я бросаю взгляд влево, но больше не вижу её. Её синие волосы исчезли в толпе, а те, кто стоял рядом с ней, выпрямляются с выражением истерического облегчения — окровавленные и покалеченные, но больше не умирающие, — словно их чудесным образом спасли. Но это невозможно. Здесь некому их спасать. Никто не может игнорировать песню сирены. Никто не может нас победить.

Хмурясь ещё сильнее — и игнорируя это давящее чувство под ложечкой, — я резко поворачиваюсь обратно к королю, вновь фокусируя взгляд. С Филлой всё в порядке. Она просто пригнулась за фонтаном. Мой голос снова обретает твёрдость, и Констан прорезает ткань, обтягивающую его широкую грудь. Он режет кожу, пуская кровь, и…

И песня Аргонии обрывается мокрым, булькающим криком. Криком настолько знакомым, что он мог бы быть моим собственным.

Нет. Сердце уходит в пятки, но я не смею снова отвести взгляд от короля Констана. Не тогда, когда он усмехается — он усмехается! — и одинокая капля крови стекает из его рта к челюсти. Не тогда, когда он небрежно стирает её, а мой контроль над ним ускользает. Нет, нет, нет. Грудь сдавливает до боли, и мой разум кричит в отказе, не в силах постичь происходящее, потому что мои сёстры…

В ужасе я пячусь назад.

Этого не может быть. Это не может быть правдой.

Они не могут быть мертвы.

— Невозможно, — шиплю я, и даже для собственного уха мой голос звучит полубезумно. Голос загнанного в ловушку зверя.

Когда Констан в ответ снова разражается смехом, я оборачиваюсь, пытаясь отыскать Аргонию в толпе, заметить её рыжие волосы, её океанские синие глаза и эту ухмылку, от которой на щеке проступала ямочка, но она… она на полу. Почему она на полу? Глаза жжёт от подступающих слёз, пока кровь хлещет из её живота. Её глаза смотрят вверх, широко раскрытые и невидящие, в беззвездную ночь.

— Невозможно! — это слово срывается с моих губ криком. Я больше не пою. Лёгкие словно спадаются, будто эта рана в её животе — моя собственная.

— Нет, — спокойно, безразлично произносит незнакомый мужской голос. — Для колдуна нет ничего невозможного.

Он появляется за секунду до своего оружия. Белые крылья, высокие и широкие, как самый большой дверной проём, распахиваются за его спиной, покрытые на концах расплавленным золотом, а его странный, неземной золотисто-серебряный взгляд приковывает меня к месту. Похоже, наши песни на него не подействовали. Его руки багровые от крови. От крови моих сестер. Моё сердце разбивается вдребезги.

— Привет, Аурелия из Селя. Я — колдун Арион Стоун, и мой голос — последний, который ты когда-либо услышишь. — Он вонзает стеклянный меч мне в горло. — Да будут твои страдания столь же велики, как и у твоих сестёр.

Один удар. Это всё, что требуется.

Острая боль взрывается в моих костях, хотя, падая, я её почти не чувствую. Мне даже плевать, что я падаю. Всё, что я вижу — это кровь на его руках. Всё, что я чувствую — это скорбь.

Сёстры… мои сёстры… мои сёстры.

Мир темнеет, и…