Иван-царевич и белый сов - Елизавета Владимировна Соболянская Страница 3

– Не взыщу, – сказал Иван, не зная, чего ожидать.

Его проводили под самую крышу. Чердак был превращен в летнее жилище. Уютное, удобное, но царевич с его ростом почти в сажень1 мог выпрямиться только в самом центре.

– Экий ты, гость, высокий! Такая длинная постель у меня только тут и есть, – сказала хозяйка. – Вот, устраивайся, коли надо чего будет, покричи вниз, мальчонка дежурит.

– Мне бы пыль дорожную смыть, хозяюшка, – сказал Иван, обозревая кровать, занимающую практически всю комнату.

– Хочешь, к реке спустись, а хочешь – в баню сходи. Она чуть подтоплена, не замерзнешь.

Ивану отчаянно хотелось поплавать в реке, но солнце почти село, соваться в незнакомый водоем без договора с водяным он не рискнул. С банником проще договориться. Спустился вниз, нашел во дворе мальчишку, попросил проводить в баню.

Тут тоже все было ладно и складно. Кипяток в огромном котле, холодная вода в свежей кадушке, шайка липовая, веничек дубовый – для крепости, веничек березовый – для гибкости, да сосновый – для здоровья.

Однако париться Иван не собирался – не время. Завтра долгий перегон до столицы, а после бани потянет спать без просыпу. Так что окатился царевич теплой водой, поскреб кожу мочалом и вернулся в комнату, бросив по пути пыльную рубаху и порты тому же пацаненку:

– Найди, кто постирать может да к утру высушить.

Тот понятливо кивнул и убежал. А Иван, зайдя в комнату, проверил “сторожки”, убедился, что никто в его временную опочивальню не заходил, распихал по углам сигнальные амулеты, упал на кровать и уснул.

Глава 2

Глава 2

Проснулся Иван в то зыбкое время, когда до рассвета остается совсем чуть-чуть, но мир еще окутан плотными сумерками. Ты знаешь и веришь, что солнце взойдет, но пока, в самый темный час, все кажется застывшим и безмолвным.

Разбивал эту мистическую тишину только шепот под окном.

Сначала царевич вскинулся, желая шикнуть на болтунов, потом затаился. Очень уж необычно звучали голоса. Вроде и женские, но не совсем. Один говорил с плачущими интонациями, словно пел грустную песню, второй с радостными, словно собирался пуститься в пляс.

– Царевич, у нас остановился царевич, – плакал грустный голос, – мла-а-адшенький, бе-е-е-едненький!

– Красивый царевич, сильный царевич, – радовался веселый голос, – маг одаренный, родовую силу взявший. А денег заработает!

– Глу-у-упый царевич, – снова рыдал грустный голос, – не знает, что братья его не ждут, хотят, чтобы сгинул в дальних краях! Да и царь-батюшка подкидышем считает!

– Да зачем ему знать? – веселился кто-то. – Братья сами по себе, Иван – сам по себе. Царь-батюшка сыном еще гордиться будет!

– А вот царица-матушка любимого сыночка не уви-и-идит!

– Зато обнимет!

– Но ведь не уви-и-и-идит!

– Зато внуков понянчит!

– Как же понянчит, если его убивцы ждут?

– Пустяки, старые пряхи ворожат Ивану долгую жизнь.

– Долгую, да печальную!

– Ничуть не печальную, – возражал веселый голос, – не каждому столько удачи отсыпает Доля.

– Так и Недоля щедро сыплет!

– А Доля все-таки больше!

Ивану этот спор уже надоел. Он подкрался к окошку и выглянул в него. Внизу под окном густо росли кусты шиповника, и никто не прятался в колючих ветвях.

Удивился Иван, лег на спину, вгляделся в конек крыши и выругался шепотом:

– Твою ж техномагическую корреляцию!

Прямо возле его оконца, на карнизе лобовой2 доски сидели две птицы с женскими головами! Одна была бледной и грустной, с полураспущенными черными косами и тяжелым венцом на голове. Вторая – румяной, веселой, с узким блестящим венчиком в рыжих кудрях.

“Сирин и Алконост!” – в панике подумал царевич.

Он так удивился появлению этих мифических красавиц, что прослушал все, что они говорили дальше. Только отдельные слова уловил: “друг, конь, девица”. А когда все же пришел в себя, солнце протянуло первый луч сквозь серую мглу, и птицы, взмахнув крыльями, вспорхнули в вышину, а на подушку Ивана приземлились два перышка – черное и рыжее.

Полежав некоторое время в ступоре, царевич бережно подобрал перышки, скрутил ниткой, выдернутой из опояски, и прибрал в футляр с маготестером. Пусть учеба в Техномагической Академии Златогорья выбивает из головы разную чушь, но легенды, сказки, предания – всему этому техномаги находили объяснения, да и реальные примеры приводили не скупясь.

Ивану в босоногом детстве много сказок рассказывали – он до них великий охотник был. Вот и про Сирин да Алконост немало поведали. Одна поет песню радости, предвещая счастливое будущее, вторая поет песню печали, суля беды и несчастья. Однако человеческая жизнь странная и сложная. Если является герою только одна птица – быть беде. Запоет Сирин о печали, а на деле человеку прибыток будет. Наследство, например. Запляшет Алконост от радости, а радость та – пир поминальный. А коли обе-две над оконцем поют, значит, жизнь будет долгая, интересная, и всему в ней место найдется – и печалям, и радостям.

Полежал Иван еще немного, дождался, как внизу забрякают ручки ведер да кастрюли, давая постояльцам знак, что на кухне уже хлопочут насчет завтрака, и встал.

Спустился вниз, вышел во двор, нашел колодец, вылил на спину пару ведер ледяной воды, выпрямился во весь свой немалый рост, взглянул на встающее солнце и улыбнулся – хорошо!

Тут хозяйка из двери кухни выглянула, усмехнулась, плечом повела, да к столу пригласила. Уже направляясь за ней в трактир, Иван вдруг заметил вышитые по подолу темной юбки колеса судьбы. А на переднике – двух птиц с женскими головами, поющих на затейливо закрученных ветках. Уж не к самой ли Пряхе в гости он угодил?

Впрочем, поглощая горячую мясную кашу, что всю ночь томилась в печи, царевич о своих подозрениях позабыл. Кроме него в трактире постояльцев не было, лишь кутнувшие вечером мужички забегали за рассолом и чарочкой, получая от хозяйки пару слов или щелчок по лбу.

Плотно наевшись, Иван прикинул путь до столицы и решил не рисковать. Не зря птички над окном распелись.

– Хозяюшка, собери-ка ты мне припас дорожный, – попросил он. – Поплотнее, дня на два.

Трактирщица улыбнулась, кивнула и скрылась в кухне, оставив за стойкой дочь. Та к мужикам была помягче – и рассолу наливала, и чарку, по лбу не стучала, но тяжелым взглядом окорачивала любителей пошуметь и повозмущаться.

Хозяйка обернулась быстро – сунула Ивану добротный дорожный