Инкуб на сессию - Аника Ледес Страница 3

— А что насчет любви?

— Любовь — это тоже расследование, — усмехнулась она. — Самый сложный случай. Там и улики подбросить могут, и свидетели врут, и присяжные — твои же гормоны — вечно на стороне обвинения.

Я рассмеялась. Софи обняла меня за плечи, прижавшись щекой к моей голове.

— Ну что? Лучше?

— Да, — соврала я, чувствуя, как тепло вина и компании потихоньку уходит, оставляя внутри утреннюю пустоту. — Спасибо, что вытащила. Ты, как всегда, права.

— Всегда, детка. А завтра, с свежей, ну или не очень, головой, придумаем план. Найдем тебе какого-нибудь репетитора по световому дизайну. Подтянем хвосты. Всё образуется. Главное — не смотреть в пропасть слишком долго, а то засосет.

Я кивнула, прижимаясь к её плечу. Но внутри всё кричало, что не образуется. Что я уже на дне пропасти, и тащить меня оттуда — гиблое дело. Что никакой репетитор не исправит три года безалаберности. Что мама будет права. Что я просто не создана для этой серьезной, взрослой жизни с проектами, дедлайнами и ответственностью.

— Пойду подышу, — пробормотала я. Ноги немного заплетались, и я едва удержала равновесие. — Что-то стало душно от философии и табачного дыма.

Я махнула рукой и направилась не к выходу, а к небольшой черной металлической двери в глубине лофта, которая вела на узкую пожарную лестницу.

Дверь со скрипом поддалась. Меня окатило холодным, свежим, пахнущим мокрым асфальтом и далеким дымком воздухом. Лестница была ажурной, крутой, вилась вдоль кирпичной стены и уходила вниз, в глухой, узкий переулок между складами. Здесь было тихо и пусто. Только где-то далеко, за поворотом, лаяла собака, и из приоткрытого окна этажом выше лилась та же французская мелодия, но уже едва слышно.

Я прислонилась к холодному, шершавому кирпичу и закрыла глаза. Маска веселья, остроумия и показной беззаботности окончательно сползла, размазалась, как тушь под дождем. Осталась только усталость. Глубокая, костная. И страх. И жгучее, унизительное чувство стыда, которое вино лишь приглушило, но не смыло.

«Воешь в подушку, — я почти услышала голос мамы, холодный и ровный. — И что это даст? Ничего. Нужно было думать раньше».

Нет. Я не буду выть. Я просто… я просто не знаю, что делать. Совсем.

Я подняла голову к узкой полоске ночного неба между высокими крышами. Ни звезд, ни луны — только городская мгла, окрашенная в оранжевый цвет уличными фонарями.

— Ну что? — прошептала я в пустоту, в эту темноту переулка, обращаясь то ли к небу, то ли к этим немым стенам. Голос звучал хрипло, сдавленно, без всякой театральности. — Веселье кончилось. А я… я просто стою здесь, в дурацком платье, которое не греет, на каблуках, от которых болят ноги, и мне некуда идти. И некому мне помочь. Вообще. Никто не может взять и сделать так, чтобы я перестала чувствовать себя такой… такой ни на что не способной неудачницей.

Я закусила губу, чувствуя, как подступают те самые, невыплаканные до конца слёзы. Но это были уже не истеричные слезы, а тихие, горькие.

— Понимаешь? — уже почти крикнула я, обращаясь к темным, слепым окнам складов, к мусорным бакам, к луже в конце переулка. — Мне нужна помощь! Любая! Не совет «взять себя в руки»! Мне нужно чудо. Я готова на всё! На сделку с дьяволом, на контракт с феей-крёстной, на продажу души в рассрочку, на что угодно! Просто чтобы кто-то взял и сказал: «Лея, готовься выныривать из дерьма, в которое ты залезла по самые уши. Я тебя вытащу». И чтобы это, черт побери, ПРАВДА было! Хотя бы с учебой. Хотя бы с этим!

Эхо разнесло мои слова по переулку. Они прозвучали жалко, наигранно, как реплика из самой дешевой, слезливой мелодрамы. Меня вдруг охватил приступ истерического, беззвучного смеха, смешанного со всхлипом. Сделка с дьяволом. Очень оригинально, Лея.

Я вытерла глаза тыльной стороной ладони, окончательно смазав остатки туши и теней. По лицу, наверное, были черные разводы. Ноги замерзли в тонких чулках. Пора было возвращаться внутрь, к людям, к теплу, к притворству, что всё под контролем, что завтра мы с Софи придумаем гениальный план. Пора было снова надеть маску «веселой, легкой Леи, которой все нипочем».

Сделав последний, глубокий вдох холодного, колючего воздуха, я развернулась, чтобы идти обратно к черной двери, за которой ждал свет, музыка и ложное утешение.

И в этот момент, на самом краю зрения, мне показалось, что в самом конце переулка, в густой тени, куда не доставал свет из окон, что-то шевельнулось. Не резко, а плавно, едва уловимо, как колеблющийся воздух над асфальтом в сильную жару. Я замерла, прищурилась. Ничего. Только глубокий мрак и смутные контуры сложенных старых деревянных ящиков.

Наверное, кошка. Или просто голова кружится.

— От ликёра «слезы ангела» глючит, — пробормотала я себе под нос и, собрав остатки достоинства, потянула на себя тяжелую, холодную ручку двери.

Внутри было по-прежнему тепло, уютно и пахло свежесваренным кофе — кто-то уже начинал бороться с будущим похмельем. Софи, увидев меня, помахала рукой с дивана.

Я подошла к столу, налила себе кофе в чью-то оставшуюся белую фарфоровую чашку. Рука дрожала, и кофе немного расплескался. Те слова, выкрикнутые в пустоту, будто зависли где-то сзади, в холодном переулке, прилипли к моей спине, как холодный пот. Стыдные, дурацкие, отчаянные, детские.

И где-то в глубине души, под слоем алкоголя, усталости, показного веселья и кофеина, таилась тихая, холодная, абсолютно трезвая уверенность: завтра будет хуже. Намного, неизмеримо хуже.

Глава 2

Голова раскалывалась на части, каждая из которых пульсировала собственным, несинхронным ритмом. Во рту был стойкий привкус пепла, дешевой самокрутки, которую мне кто-то впихнул под утро, и того ликера, который Артуро величественно именовал «слезами ангела». Ангел, судя по всему, рыдал от глубочайшего похмелья после этой бадяги.

Я лежала на полу. Не на кровати, а именно на полу своей однокомнатной квартиры-студии, лицом в плюшевый коврик, изображавший морду смайлика. Как я здесь оказалась — было загадкой. Последнее вменяемое воспоминание: такси, бормотание водителя о погоде, бесконечные попытки вставить ключ в замочную скважину. Видимо, дойти до кровати я не осилила. Платье с открытой спиной было скомкано где-то в углу, чулки висели на торшере, как печальная вуаль.

Солнце, беспощадное и ясное, резало глаза даже сквозь сомкнутые веки. Где-то за окном беззаботно щебетали птицы. Предатели. Я застонала и попыталась вползти в тень,