Развод. Я (не)твой подарок, дракон! - Юлианна Винсент Страница 3

“А вот это я уже где-то слышала сегодня, — мысленно съехидничала я. — Или это было уже не сегодня? Какое, кстати, сейчас число?” 

— Но заниматься бумагами мне сейчас некогда, — продолжил он, обернувшись. Взгляд его был холоден и деловит. — На носу важные переговоры с южными соседями. И я должен предстать перед ними как человек с крепким тылом. С достойной женой. Которая ведет себя как хозяйка Хельгарда, а не как мышь дрожащая.

Он сделал паузу, давая мне понять весь ужас своего положения.

— Поэтому с завтрашнего дня ты переселяешься в нижние покои. В комнаты для прислуги. А я… — он выпрямился и в его осанке появилось что-то безжалостно-решительное, — буду выбирать себе новую жену. Такую, какая мне нужна. А ты… будешь жить там, пока у меня не найдется время решить твою судьбу.

Он вышел, не дав мне сказать ни слова. Дверь закрылась без хлопка, но окончательно. Я осталась сидеть на огромной кровати, в теле незнакомой затворницы, в мире, где меня только что отправили на карантин за несоответствие идеалу.

“Нижние покои, — усмехнулась я про себя, глядя на резные своды потолка. — Выбор невесты. Решение моей судьбы. Да, Николай, твоя записка выглядит просто трогательной открыткой в сравнении с этим”.

Глава 3

Меня переселили с быстротой и эффективностью, достойной депортации неугодного элемента. 

Служанка, тоненькая темноволосая девушка по имени Лина, бросила мои скромные пожитки на узкую кровать в каморке размером с нашу с Колей прихожую и удалилась, не скрывая торжествующей усмешки. 

Да, я помнила эти взгляды, которые она бросала на Рикарда из-под опущенных ресниц и эти ядовитые шепотки с другими служанками за спиной у “бледной хозяйки”. 

В голове Галии отложилось: Лина считала себя куда более достойной кандидаткой на место у очага вождя. 

Что ж, дурочка, получай и властвуй. Можешь начинать мыть полы в моих бывших покоях в преддверии приезда новых хозяек. 

Комнатка, впрочем, была не такой уж и ужасной. Чистая, с небольшим окном, из которого открывался вид не на парадный двор, а на задворки, конюшни и дальние холмы. 

“Нижние покои” звучало унизительно, а вот “комната с видом на свободу” — уже куда поэтичнее. 

Первым делом я подошла к треснувшему медному тазу, служившему умывальником, чтобы взглянуть на свое новое отражение. 

И обомлела. 

Из воды на меня смотрело мое же собственное лицо. Не точь-в-точь, конечно, но — основа. 

Пепельные, чуть вьющиеся волосы, заплетенные в тусклую, невыразительную косу. Зеленые глаза, точно такие же, как у меня, только без той искорки, которую Коля когда-то называл “бесовской”, а потом — “старческой дурью”. 

Черты — мои, но стертые, размытые грустью и каким-то хроническим испугом. Если бы эта девушка в отражении не носила на лице маску жертвы, если бы ее плечи не были ссутулены под невидимым грузом, она была бы… чертовски привлекательна. 

Я объективно понимала, глядя на отражение, чем она привлекла Рикарда. Он, наверное, думал, что взял в жены тихую русалку, а получил вымокшего, перепуганного цыпленка. 

Ирония судьбы: меня, Галину, всю жизнь пилили за неугомонность, а ее — за чрезмерную тишину. Вселенная определенно где-то сильно перепутала провода. 

Желудок предательски заурчал, напоминая, что последний раз я ела еще в прошлой жизни. 

В памяти тут же всплыл самый теплый и сытный образ в этом ледяном Хельгарде: кухарка Марта. 

Полноватая, невысокая женщина с руками, привыкшими к тяжелым котлам, и глазами, в которых жила неиссякаемая доброта. Она единственная не шепталась, не смотрела с жалостью или презрением. 

Она просто подкладывала Галюне в тарелку самые вкусные куски и ворчала:

“Кушай, дитя, а то ветром сдует!”, — и вздыхала, когда тарелка убиралась почти нетронутой. 

Сердце у Марты было большим, а мозги, подозревала я, — не лишенными житейской хитрости. 

Кухня оказалась царством ароматов и благотворного хаоса. Марта, красная от жара печи, орудовала у огромного стола, усеянного овощами. 

— Барышня? — ее глаза округлились от удивления, когда я появилась в дверном проеме. Она отложила нож и потерла руки о фартук, делая шаг ко мне. — Ты чего тут? Тебе чего-нибудь принести? Не следует тебе тут, внизу, быть… 

— Марта, есть очень хочется, — сказала я максимально просто, садясь на табурет у двери. — Можно я тут посижу? И… если останется что-то с твоего волшебного стола… 

Женщина растаяла мгновенно. Через минуту передо мной дымилась тарелка густой похлебки с куском темного, душистого хлеба. 

— Ешь, родная, ешь. Видали дела-то какие… — она сокрушенно качала головой, следя, как я с неприличной для Галии скоростью уплетаю обед. — Несправедливо это. Мужики они все такие… им подавай то, чего нет. 

— Марта, — начала я осторожно, обмакивая хлеб. — Скажи, а есть ли возможность… 

Кухарка сразу насторожилась. Ее добрые глаза стали серьезными. Она оглянулась на дверь, прислушалась к звукам с двора и понизила голос. 

— И не думай, дитя. Ой, не думай даже. Земли эти — его. Леса — его. Дороги сторожат его люди. До ближайшего чужого селения — три дня скачки на хорошем коне. А ты и на лошадь-то, поди, не заберешься. Найдет. Ой, как найдет. И тогда… 

Она не договорила, но махнула рукой и в этом жесте был весь приговор. 

— Но он же будет занят, — не сдавалась я, чувствуя, как внутри закипает знакомая, бунтарская настырность. — Завтра, сказал, невесты съедутся. Смотрины, конкурсы красоты и хозяйственности. Ему будет не до меня. 

— Так-то оно так… — Марта задумалась, потирая подбородок. — Шум-гам будет знатный. Дней на пять, не меньше. Пока всех примет, пока выберет… Но кордоны-то не снимет, дитя. Лучший план — это сидеть тихо, делать, что скажут, и ждать. Авось, новая хозяйка добрее будет, не прогонит. 

Ждать. Сидеть тихо. Делать, что скажут. Фраза, от которой меня тошнило в двух жизнях сразу. Я доела похлебку, чувствуя, как сытость и отчаяние ведут в моем желудке неспешную, тягучую битву. 

— Спасибо, Марта, — аккуратно взяв кухарку за руку, тихо произнесла я. — Ты всегда так добра ко мне. 

— Да что уж… — она смущенно замахала