Сердце зимнего духа - Лолита Стоун Страница 3

что сани проваливались по самые борта. Отец смеялся басом, который эхом отдавался между стволами сосен, и называл её «маленькой снежной царевной». По дороге он показывал следы: вот заячий — мелкие точки с длинными прыжками, вот лисий — аккуратная цепочка, будто кто-то нитку бус рассыпал. А когда они добрались до опушки, он поставил её на снег и сказал: «Слушай лес». И Анфиса слушала — как скрипят деревья, как где-то далеко стучит дятел, как ветер шепчет в верхушках елей. В тот день она впервые почувствовала, что лес живой и разговаривает с теми, кто умеет молчать.

Мать была другой — тихой, тёплой, как печь в избе. По вечерам она садила девочку к себе на колени, закутывала в большой платок и рассказывала сказки. Не те, что в книгах, а свои, деревенские: про русалку, которая зимой спит подо льдом озера и видит сны о лете; про лешего, который охраняет заблудившихся детей и выводит их к огням деревни; про бабу Ягу, которая на самом деле просто старая травница и лечит зверей. Анфиса засыпала под эти истории, чувствуя запах сушёных трав, которые мать развешивала под потолком, и тепло её рук, пахнущих молоком и хлебом.

Летом они всей семьёй ходили на озеро. Мать учила её плести венки из ромашек и кувшинок, а отец учил плавать — держал за руки, пока она била ножками по воде, визжа от восторга и страха одновременно. Но самые яркие воспоминания были именно зимние. Когда выпадал первый снег, отец вырезал для неё из дерева коньки — грубые, но верные. Они с матерью выводили её на озеро, держали за руки, и Анфиса скользила по льду, оставляя первые неуверенные борозды. В тот год лед был особенно чистым, как стекло, и под ним виднелись пузыри воздуха и тёмные водоросли — словно другой мир, замерший в ожидании весны.

Была и страшная зима, когда Анфисе было восемь. Волки подошли близко к деревне — голодные, злые после неурожайного лета. По ночам выли так, что стекла дрожали. Отец с мужчинами ходили с ружьями в лес, ставили капканы, а мать не отпускала ее одну даже до сарая. Однажды ночью она проснулась от воя прямо под окном и увидела в лунном свете серые тени, скользящие вдоль забора. Мать прижала её к себе, шепча: «Не бойся, доченька, они нас не тронут, у нас печь горячая и дом крепкий». Утром отец принёс шкуру — большую, серую, с тёмными пятнами. Он не улыбался в тот день. А Анфиса впервые поняла, что лес может быть не только добрым.

Ещё помнила она, как бабушка учила её собирать травы. Даже зимой — под снегом находили сушёные стебли зверобоя, выкапывали корни лопуха, собирали кору ивы. Бабушка говорила: «Всё, что нужно для жизни, лес даёт, только просить надо с уважением». И Анфиса просила — тихо, почти шёпотом, когда никто не слышал.

Когда ей было восемнадцать, мать заболела. Зима тогда стояла особенно лютая, дорогу в город замело на месяц. Мать лежала в постели, бледная, как снег за окном, и просила Анфису читать ей вслух. Анфиса читала истории, которые когда-то слышала от неё самой, и голос её дрожал. Отец молчал, рубил дрова с утра до ночи, будто хотел вырубить болезнь топором. Весной мать ушла. Девушка помнит, как стояла у могилы на деревенском кладбище, где снег ещё не сошёл полностью, и думала, что теперь она навсегда останется в этом холоде.

Через некоторое время ушёл и отец — сердце не выдержало. Анфиса осталась одна в доме, который вдруг стал слишком большим и слишком тихим. Бабушки к тому времени уже тоже не стало.

Теперь, сидя у окна, она иногда видела во сне те давние зимы: отца, смеющегося в лесу; мать, плетущую венок на берегу; бабушку, шепчущую траве спасибо. Просыпалась с мокрыми щеками, но не от горя — от благодарности. Потому что всё, что она знала о жизни, о доброте, о силе и о том, как выживать в зимнем лесу, подарило ей именно то детство.

И когда дети деревни просили рассказать сказку, Анфиса садила их вокруг печи и начинала: «Давным-давно, когда я была маленькой, как вы…» И в её голосе звучали те же интонации, что когда-то у матери — тихие, тёплые, способные растопить любой мороз.

Глава 4

В Озерной дни рождения отмечали не с помпой больших городов, где небо расцвечивают фейерверки, а с теплотой, которая могла растопить даже самый крепкий мороз. Это были простые, душевные праздники, где главное — не подарки, а присутствие близких, общий стол и истории, рассказанные у печи. В тот год, когда Анфисе исполнилось двадцать, день рождения справляла тетя Марфа — вдова, жившая в соседнем доме, женщина лет пятидесяти, с круглым лицом, усыпанным веснушками, и руками, загрубевшими от работы. Марфа была душой деревни: она пекла лучшие пироги, лечила соседских коров травами и всегда находила слово утешения для тех, кто тосковал по ушедшим. Её день рождения приходился на середину января, когда зима уже слегка утомляла своей белизной, но ещё совсем не сдавалась весне, и праздник становился поводом для всех собраться и разогнать хандру.

Подготовка к празднику начиналась за неделю. Марфа, несмотря на свой возраст, не любила, когда за неё хлопотали, но деревня была маленькой, и все знали: если не помочь, она обидится. Женщины собирались у неё в избе — просторной, с низким потолком и стенами, увешанными вышитыми рушниками. Они месили тесто для пирогов: с капустой, грибами и картошкой, а для сладкого — с яблоками из погреба, которые хранились в соломе с осени. Аромат дрожжей и специй — корицы, гвоздики — распространялся по деревне, смешиваясь с дымом из труб. Мужчины тем временем рубили дрова для большой печи и чистили снег с тропинок, чтобы гости могли добраться без труда. Дети, возбужденные предвкушением, мастерили подарки: мальчишки вырезали из дерева фигурки зверей — медведя или сову, — а девчонки вязали шарфы из остатков шерсти или рисовали картинки на бересте углем.

Марфа жила в доме побольше, чем у Анфисы, — с двумя комнатами и сенями, где висели шубы и валенки. К празднику она убирала избу: стелила чистые половики, мыла слюдяные окошки уксусом, чтобы они блестели, и доставала из сундука парадную посуду — глиняные миски с синими узорами, привезенные мужем из города много лет назад. В центре стола ставили самовар — большой, медный, начищенный