Попаданка на самокате - Стася Вертинская Страница 29

Фонари горели тускло, едва освещая углы возле зданий. Волнение от погони прошло, но тело горело от прикосновений Глеба. Они казались слишком… настоящими. Поцелуй – непритворным. Его дыхание, которое я до сих пор будто чувствовала на своей коже – слишком горячим и частым.

Покосилась на него. Но Глеб, кажется, думал о своём. Шёл, глядя перед собой, сунув руки в карманы. И точно не испытывал даже половины тех эмоций, которые терзали меня.

Тишина казалась неловкой. Одно слово и что-то могло измениться бесповоротно. Поэтому я тоже молчала. Потерла замерзшими ладонями щеки, но мысли из головы этим было не стереть. А они упрямо вели меня дальше, чем рука Глеба, совсем недавно скользившая по моему бедру.

Мы добрались до дома и захлопнули за собой дверь. Звук показался оглушительным. Я замерла и подняла глаза на Глеба. Он тоже смотрел на меня.

В его взгляде было то, что я уже видела, когда сама поцеловала его. Как в тот момент, когда мы едва не забыли, зачем пришли в “Четыре луны”. По позвоночнику пробежал электрический ток. И я невольно отступила на шаг.

Он сделал полшага вперед.

Дышать стало тяжело, как будто воздух в комнате стал гуще.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то. Глупость, шутку – что угодно. Но не успела.

Глеб одним движением пересёк расстояние между нами. Он взял ладонями моё лицо, склонился и снова поцеловал меня.

Поцелуй был голодным, жадным, многообещающим. То, что случилось между нами в клубе, не было даже на половину похоже на то, что происходило в этот момент.

Он прервал контакт на несколько секунд, будто давал мне время подумать и решить самой, что будет дальше.

Я должна была оттолкнуть его. Но вместо этого обвила его шею руками, прижалась ближе, снова прикасаясь губами к его губам.

Почувствовала, как его пальцы срывают с меня шляпку, потом расстёгивают пуговицы на платье. Он знал на нём каждую завязку. И теперь лишал меня последней отделяющей от него преграды.

Глеб поднял меня на руки и понёс к кровати, едва не сбивая с пути стоящий стул. В его глазах – только желание. И я знала, что в моих он видит то же самое.

Ткань одежды шуршала под пальцами и падала на пол. Его губы скользили по моему плечу, шее, груди. Мир сжался до единственного прикосновения между нами. До его рук, проводящих по каждому изгибу моего тела. До наших губ, ищущих друг друга.

Не сдержала стон, когда наши тела слились. Глеб поймал его поцелуем и продолжил двигаться, снова и снова доводя меня до вершины удовольствия…

***

Утром я проснулась от чужого тепла.

Точнее, от того, что кто-то дышал мне в шею, крепко прижимая к себе.

Глеб.

Голый.

И я... если не считать смятой простыни... тоже не особо одетая.

Я замерла. Мозг наконец ко мне вернулся и с опозданием начал прокручивать события ночи.

Поцелуи. Прикосновения. Его шёпот на моём ухе. Моя реакция.

И, конечно, его чертовы шуточки про бордель раньше.

Кажется, падать ниже было некуда. Я пробила дно, и даже там умудрилась упасть ещё ниже.

Аккуратно, миллиметр за миллиметром, я попыталась уползти.

Я решила добраться до своей комнаты, запереть дверь и сказать, что ничего не было. Ему всё приснилось. И вообще его фантазии меня не касаются. А сама забуду об этом и никогда не буду вспоминать.

Но стоило мне пошевелиться, как Глеб пробурчал что-то нечленораздельное и крепче прижал меня к себе.

Снова замерла, а потом вскипела, пытаясь скинуть с себя его руки.

– Отпусти! Ты воспользовался тем, что я была не в себе!

Он открыл глаза – сонные, но уже цепкие. Взгляд скользнул по мне, будто Глеб вспоминал каждую секунду минувшей ночи. И без капли раскаяния сказал:

– Ага. Так и есть.

Он приподнялся на локте и нагло улыбнулся.

– Но тебе вроде понравилось. Повторим?

И не дожидаясь ответа, он впился в мои губы новым поцелуем, сводящим с ума. Я снова сдалась. Точку невозврата мы уже прошли. А он и правда был хорошим любовником.

Через некоторое время, стоя в душе под прохладной водой, я пыталась не провалиться сквозь землю от стыда. Тело благодарно отзывалось за подаренное ему наслаждение, а мозг радостно подкидывал мне эпитеты, которыми я могла сама себя называть. Среди них не оказалось ни одного приличного.

Выдохнула и посмотрела в потолок. Пообещала себе, что больше не позволю себе такой слабости. Вспомнила горячие поцелуи Глеба и усомнилась в своем обещании. Гордость сказала мне “прощай”.

Когда я вышла на кухню, Глеб уже сидел за столом.

В чашках дымилось кофе. На тарелках остывали яичница и поджаренный хлеб. Все ровно так, как я люблю.

Его внимание к мелочам заиграло новыми красками. Напомнила себе, что он детектив, ему положено быть таким внимательным. Но безумие в голове нарисовало в этом искреннюю заботу.

Он даже не обернулся, глядя только на доску со своими заметками. Только сказал:

– Садись. У нас ещё много дел.

Будто ничего не было. Но разве не этого я хотела?

Села рядом и уткнулась взглядом в еду. Тишина казалась тяжелой и давящей. Я взяла хлеб, в задумчивости раскрошив его над тарелкой. Глеб отпил кофе из чашки и со стуком поставил её на стол.

И всё-таки не выдержала.

– Глеб… Это же ничего не значит? – выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

– Ага, – сказал он тем тоном, когда отвечал, даже не слыша вопроса.

Этот ответ мог означать всё что угодно.

Но почему-то именно это "ага" заставило моё сердце рухнуть куда-то в район ниже пола.

Через время он встал, и, даже не посмотрев на меня, сказал:

– Сначала зайдем к Мари. Узнаем, что за красавчик снимает у неё комнату по четвергам. И почему возле спален девочек рыдает вдова фабриканта.

Он помолчал.

– А потом… потом всё как обычно, – добавил тихо и ушёл к доске.

Глеб думал о деле. Я тоже пыталась об этом думать. Быстро собралась, аккуратно свернула платье из “Четырех лун”, чтобы вернуть его хозяйке, и попыталась вычеркнуть предыдущий вечер из головы.

Не вышло.

Стоило мне выйти из комнаты и увидеть Глеба, дыхание сбилось. Опустила взгляд в пол, быстро обулась и пошла за ним.

Мари нас уже ждала. Она стояла в дверях с таким видом, будто собиралась