Слепая истинность. Невозможно простить - Кристина Юрьевна Юраш Страница 28

— Мадам, — он поднялся ко мне по лестнице. Служанка тут же подала ему плащ. Теперь он протягивал плащ мне. Ткань была тяжелой, теплой. — Сейчас подадут карету. Может, вы наденете плащ? На улице ветер…

Я даже не посмотрела на ткань. Мне было все равно. Холод снаружи ничто по сравнению с тем льдом, что застыл у меня в груди.

— Нет, — я отмахнулась, словно отгоняла назойливую муху. От всего лишнего. От заботы, от тепла, от лишних движений.

— Позаботьтесь пока о нем, — прошептала я, и голос предательски дрогнул. — Он… ему нужна помощь.

Дворецкий замер. В его глазах мелькнуло понимание. И даже уважение. Хотя я его не заслужила.

— Карета для мадам! — распорядился он, и его голос прорвал оцепенение слуг.

Я выдохнула. Воздух вышел рваным клочком, словно я поперхнулась им.

Я не могла просто сидеть сложа руки. Я должна ехать к маме. Только она знала, что это за камень. Только она знала, как обратить вспять то, что я натворила.

Быть может, она сможет мне помочь? Или хотя бы скажет, что это не окончательно. Что драконья кровь восстановит зрение. Или какое-нибудь зелье.

Карета ехала слишком долго. Каждая секунда ожидания растягивалась в мучительную вечность.

Когда наконец дверца распахнулась, я забралась внутрь, не дожидаясь, пока дворецкий или кто-то из слуг подсадит меня, как полагается этикетом. Подол платья застрял в дверях, ткань треснула, но я даже не оглянулась.

Слуга выбежал следом за мной, растерянный, с протянутой рукой, но я уже кричала адрес кучеру.

— Дом леди Шенделл! Трогай!

Слуга так и остался в растерянности маячить на ступенях, уменьшаясь в окошке, как и само поместье.

Карета неслась домой. Колеса стучали по булыжнику, и каждый удар отдавался в моих зубах. Меня качало, но я не чувствовала тела. Паника еще глушила меня, глушила звуки вокруг. Стук копыт превратился в гул, ветер за окном — в шипение змеи.

Я не могла сосредоточиться ни на чем.

Взгляд скользил по бархатной обивке, по теням, пляшущим на стенах, но не мог остановиться ни на чем.

Я пыталась дышать глубоко. Вдох. Выдох. Но воздух казался слишком плотным, словно вода. Легкие горели.

Глава 56

В ладони пульсировал амулет. Он больше не был просто камнем. Он стал частью меня. Тяжелым, холодным грузом, напоминающим о цене, которую заплатил Лотар. Я гладила его большим пальцем, чувствуя шероховатости оправы.

Прости. Прости. Прости.

Я задыхалась этим словом, захлебывалась им.

И вот показалось знакомое поместье. Ограда, ворота, силуэт дома на фоне серого неба. Карета еще не успела затормозить, как я уже дернула ручку дверцы.

— Стой! — крикнула я, но кучер не успел.

Я вылетела из кареты, даже не дав ей остановиться полностью. Ноги подкосились, но я удержала равновесие, инстинкт самосохранения сработал быстрее разума. Гравий хрустнул под подошвами.

Я стучала в дверь, как одержимая. Костяшки побелели. Стук звучал глухо, требовательно, нарушая тишину уютного предместья.

Дверь открылась быстрее, чем я ожидала.

На пороге застыл запыхавшийся и изумленный Эдгар.

Я поняла, что он бежал к двери, по его дыханию, по тому, как он поправлял воротник на ходу. Дверь распахнулась, и удивленный взгляд дворецкого замер на мне.

Он выглядел старше, чем вчера. Или это свет так лгал? Морщины у глаз стали глубже, плечи сутулее.

— Позови маму, — прошептала я, и в этом шепоте было больше мольбы, чем в любом крике.

Я шагнула вперед и обняла его. Крепко, словно родного.

Эдгар опешил. Его руки повисли в воздухе. Его еще не обнимали с порога. Он еще не знал, что я уже в курсе их тайны. Что я знаю, кто мой настоящий отец. Я чувствовала, как напряглись его мышцы под жесткой тканью ливреи. Как замерло сердце под моей ладонью, прижатой к его груди.

— Ми-ми… леди… — начал он, но я уже отстранилась.

На секунду я почувствовала боль от мысли, что все это время вместо “доченька” он должен называть меня “миледи”. Чтобы ни у кого не возникло сомнений по поводу моего происхождения.

Мне нужно было движение. Мне нужно было куда-то деть энергию, которая сжигала меня изнутри. Я прошла в гостиную, не оглядываясь.

Здесь пахло лавандой и старой бумагой. Знакомый запах безопасности, который больше не казался безопасным.

Горничная метнулась ко мне с подносом.

— Чай, миледи? Вам нужно согреться…

— Нет, — я отказалась от чая, даже не посмотрев на чашку. Пар поднимался над фарфором, размывая очертания комнаты. — Не нужно ничего.

Я расхаживала по гостиной, отказываясь от тепла, от заботы, от иллюзии покоя. Мои шаги отдавались гулко на паркете.

Не заслужила. Я так для себя решила. Я приехала сюда не чай пить.

Я считала шаги. Один. Два. Три. Поворот. Один. Два. Три.

Если я остановлюсь, меня накроет. Если я сяду, я почувствую тяжесть вины и вспомню кровавые слезы на его лице.

— Сибилла?

Голос матери прозвучал с лестницы. Я замерла. Обернулась.

Она стояла на верхней ступеньке, держась за перила. На ней был тот же зеленый халат, что и вчера, но теперь он казался не таким аккуратным, словно она накинула его наспех, не давая горничной шанса его поправить. Она смотрела на меня, и в ее глазах не было удивления. Только страх.

Она знала. Еще до того, как я открыла рот, она уже знала, зачем я приехала.

— Мама, — я сжала амулет в кулаке так сильно, что металл впился в кожу до боли. — Ты не представляешь, что я натворила…

Глава 57

Я разжала дрожащий кулак. На моей ладони лежал черный камень, пульсирующий тусклым, болезненным светом, словно раненое сердце.

Мать сбежала по лестнице, вбегая в комнату.

— Ты убила его? — прошептала мать, глядя мне в глаза.

— Я ослепила его, — голос звучал чужим, плоским, будто его выдавили из меня под прессом. — Я воспользовалась медальоном. Я хотела защиты… А вышло…

Я подавилась словом. Мне буквально не хватило воздуха.

Мать не бросилась ко мне. Не обняла. Не спросила, как я себя чувствую. Она отшатнулась, словно я держала в руках не камень, а заряженный пистолет, направленный ей в лоб.

Её лицо, еще минуту назад искаженное раскаянием, побелело. Не той благородной бледностью, которую она культивировала годами, а мертвенной, восковой бледностью трупа.

— Ты не понимаешь… — прошептала она, и в её голосе не было жалости к Лотару. Только липкий, удушающий страх. — Ты не понимаешь,