И.Н.РО.: Кодекс некроманта - Анна Айдарова Страница 25

Он объявил тему, сверяясь с планом, взял мел и начал чертить на доске нужные иллюстрации для лекции. Рука дрожала. Графики, которые он готовил, казались ему сложными и чужими. Он повернулся к аудитории, чтобы начать лекцию, и вдруг почувствовал, как пол уходит у него из-под ног.

Мир качнулся.

Лица студентов замерли, как удивленные маски театра. Потом увидел, как Каспар вплывает в зал с чашкой в руках, и на его призрачном лице — ужас.

Леон попытался сделать шаг, чтобы удержаться, но ноги не слушались. Он слышал звон — чашка упала на пол, разбилась, и горячий отвар разлился по каменному полу.

Ида подбежала первой. Она упала на колени рядом с ним, пытаясь поднять его голову, но он не мог двигаться.

— Профессор Веласкес! — крикнула она. — Профессор!

Ее отпихивал невесть откуда взявшийся, агрессивно урчащий Пиксель.

Каспар уже был рядом. Он парил над Леоном, его лицо было бледным, как мел.

— Ида, — сказал он, его голос был резким, как хруст стекла. — Беги за Милицей. Сейчас же.

Ида вскочила и выбежала из аудитории.

Каспар повернулся к студентам. Его голос был холодным и властным.

— Быстро по местам, — сказал призрак. — Страница 147 в учебниках. И прочитайте параграф о стабилизации эфирных полей. Все остаются здесь, пока я не вернусь. Потом буду спрашивать.

Он подхватил Леона в поток — призрак не мог нести его, но он помогал, направляя его тело, как будто поддерживая невидимыми руками.

В лаборантской пахло реактивами и старыми травами, на полках стояли банки с порошками и ампулы с жидкостями, на столе лежали блокноты и чертежи.

Герр Лихт уложил молодого коллегу на диван, который стоял в углу.

Леон лежал неподвижно, и его лицо было таким же серым, как Завеса.

Пиксель появился из воздуха. Он запрыгнул на грудь Леона и зашипел на все вокруг, как будто защищал его.

Когда Милица вбежала в комнату, она увидела только это: Леон на диване, Пиксель на его груди, Каспар рядом, и тишина.

Она подошла, присела рядом и положила руку ему на лоб.

— Леон, — позвала она. — Леон, ты слышишь меня?

Ответа не было.

Милица посмотрела на Каспара.

— Что случилось?

— Он вернулся из Завесы, — сказал Каспар. — Он отправился читать лекцию, попросил меня приготовить отвар… и принести на занятие. Он не успел восстановиться. И теперь…

Он замолчал.

— Теперь… — проговорила Милица, все еще не убирая руки со лба некроманта. — Теперь он в кататоническом сне. Герр Лихт, как он вернулся?

Каспар шикнул, увидев в дверном проеме любопытную мордашку пра-пра-пра-правнучки и повернулся к Милице.

— Я не видел, — обреченно сказал он.

Милица смотрела на неподвижное тело Леона, на его закрытые глаза, на его руки, которые лежали на груди, как у мёртвого. Она знала, что это значит. Но не знала, что делать.

Она посмотрела на Пикселя. Кот смотрел на неё. Его огромные прозрачные зеленые глаза нежно светились.

— Что мы можем сделать, герр Лихт? — спросила она.

Каспар покачал головой.

— Профессор сказал, что его посещение Завесы было вполне удачным, — сказал он задумчиво. — Он говорил с отцом.

— Он назвал имя проклятия?

— Нет, — обреченно покачал головой призрак.

— А что он сказал? Каспар, пожалуйста!

— Что он знает причину… и хочет посоветоваться после лекции.

Милица замерла на секунду, глядя на спокойное лицо спящего некроманта. А потом плечи ее затряслись.

ДИСПУТ №3 «О любви в любом ее понимании: этика чувства, онтология привязанности и границы возможного»

(Лаборантская ЛОГОСа, вечер. Эфирные лампы горят вполсилы, отбрасывая круги на стены и стеллажи, уставленные банками с реактивами и старыми приборами. Леон лежит на диване, неподвижный, лицо серое, глаза закрыты. Милица сидит рядом на стуле, смотрит на него и не двигается. В углу, у стола с микроскопами, пристроились Ида и Берта. Они говорят полушепотом, поглядывая на Милицу, и стараются подражать тем философским диспутам, которые слышали в библиотеке.)

Берта:

(шепотом, но с вызовом)

— Я утверждаю, что любовь не зависит от физического состояния объекта. И доказываю это тем, что привязанность возникает к идее, к памяти, к чувству, а не к телу. Ты можешь любить того, кого никогда не касался, и это будет настоящая любовь.

Ида:

(возмущённо шепчет)

— Ты путаешь любовь с увлечением. Любовь требует взаимности. А взаимность — это действие. А действие — это присутствие. Ты не можешь любить того, кто не может ответить тебе.

Берта:

— Контраргумент: призраки могут отвечать. Могут чувствовать. Могут хотеть быть рядом. Вопрос не в теле, а в способности к ответному чувству. Каспар чувствует. Он переживает. Он помнит, кем был. Почему это не считается?

Ида:

— Потому что он мой пра-пра-пра-прадедушка! И он не может быть с тобой. Он не может быть никем, кроме того, кем он стал. Ты не можешь переделать его, не можешь сделать его живым, не можешь…

Берта:

— А я и не хочу его переделывать. Я хочу, чтобы он был собой. Ты говоришь о невозможности, но не говоришь о том, что возможно. Например, я могу сидеть с ним в библиотеке и слушать, как он говорит о Канте. Могу приносить ему книги, которые он любит. Могу просто быть рядом. Это не делает меня счастливой? Делает. А если это делает меня счастливой — значит, это любовь.

Ида:

— Но это же не любовь! Это забота. Это дружба. Это преданность. Это всё что угодно, но не любовь.

Берта:

— А что такое любовь, по-твоему?

Ида:

(задумывается)

— Любовь — это когда ты хочешь быть с человеком. Всегда. Когда ты не можешь без него. Когда ты думаешь о нём каждую минуту.

Берта:

— Я думаю о нём. Я хочу быть рядом. Я не могу без него. Это не любовь?

Ида:

(запинается)

— Но ты не можешь быть с ним. Ты не можешь обнять его, не можешь поцеловать, не можешь…

Берта:

— А любовь — это только объятия и поцелуи? Только тело? Тогда что такое любовь к тем, кого нет рядом? Что такое любовь к мёртвым? Разве она не существует?

Ида:

— Существует. Но это другая любовь. Это память. Это тоска. Это… что-то другое.

Берта:

— А ты можешь провести границу? Скажи, где заканчивается память и начинается