Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев Страница 24

— Занято, — сказала я, не поднимая головы.

— Леди, тут по делу совета.

— Меня послали с бумагой, — сказал он. — Не с приказом. Бумага.

— Положи на крыльцо, — сказала я. — Я возьму.

— Она заказная. Под печатью.

— Тогда оставь и уйди.

Он положил свиток на перила, чуть замялся и тихо добавил:

— Иди, — сказала я. — Я прочитаю.

Марта появилась в дверях кухни, вытирая руки о передник.

— А Степко?

— Степко пусть сидит у Дарины. Не выходит.

— Если за ним придут?

За окном послышались шаги. Я подошла к окну и выглянула.

Я открыла дверь прежде, чем он успел постучать.

— Я привез обратно, — сказал Глеб. Негромко, как человек, который просит.

— Зачем?

— Это его сапоги. Я их купил ему сам, не совет. Я не мог отдать чужое.

— Ты альфа, — сказала я. — Ты мог. Ты всегда мог.

Он молчал. Снег на его плечах начал таять.

— Положи в сени, — сказала я. — И ступай.

— У тебя реестр на столе, — сказал он. — Я видел через окно.

— Не подходи к нему.

— Я и не подхожу.

— Глеб.

Он остановился.

— Это мой реестр. Моя подпись. Моя лечебница. Я попрошу сама.

— Я попрошу сама, — повторила я.

Я вернулась к столу. Под реестром лежал встречный лист, и я поставила на нем последнюю точу. За окном снова скрипнули колеса, и Лют повез Глеба обратно к тракту.

Из-за леса потянуло дымом. У Дарины уже топили печь.

Я прижимала спиной дверь и слушала, как стихает скрип колес. В сенях оседала чужая теплота, и я знала, что если простою так минуту, то пойду к лавке, открою короб, пересчитаю его серебро и снова впишу его в чужой долг. Поэтому я отлепилась от двери, прошла в траворезную и села за стол.

Передо мной лежали два листа. Встречный лист Брону и чистый бланк моей лицензии. Подпись Олексихи я могла получить только к вечеру, и то если сама поеду в Моховую. Дарина Сокол жила через овраг, в получасе ходьбы по тропе, и она уже дважды за зиму принимала у меня раненых, когда моя печь не справлялась. Она не любила совет и не верила печатям, но она верила рукам, которые лечат.

Я накинула плащ, сунула за пазуху бланк лицензии и встречный лист, а в карман положила печать. В сенях я остановилась у лавки, где остался короб с сапогами Степка. Подняла крышку. Сапоги были новые, по размеру, с мягкой подошвой, и на подошве, если присмотреться, был выжжен маленький круг — знак личной казны альфы, не казны совета. Я закрыла короб и поставила его обратно. Это была его вина, его сапоги, его круг. Степко их получит, но не из моих рук и не как подачку.

За оврагом пахло дымом и настом. Тропа вилась через ельник, мимо старого пожарища, где три года назад волки загрызли лошадь Дарины, и она с тех пор ходила пешком в любую погоду. Я шла быстро, чтобы успеть до полудня, и считала шаги, как всегда, когда нервничала. На сороковом шаге под ногой хрустнуло что-то стеклянное. Я нагнулась. Осколок зеркала, а в нем, как в чужом глазу, мелькнуло мое лицо — бледное, с красной полосой от воротника плаща, с вязью на запястье, которая впервые за шесть лет казалась мне не украшением, а чужой рукой на моей коже.

Дарина открыла на стук сразу, как будто ждала. Она стояла в мужской рубахе до колен, закатанной по локоть, с мокрыми руками и полотенцем на плече.

— Заходи, — сказала она, не спрашивая зачем. — У меня Катя на печи, плачет, и Степко сидит на лавке, ноги болят. Твоя Марта вчера их обоих привела.

— Мне нужна твоя подпись под реестром, — сказала я, не тратя времени. — Под лицензией. Сегодня.

Она вытерла руки, посмотрела на меня долгим, хозяйским взглядом, потом кивнула.

— Дай лист.

Я положила бланк на стол, достала перо, чернила и подвинула ей. Она подписала медленно, выводя каждую букву, и рядом поставила свою печать — маленькую, с журавлем.

— Этого мало, — сказала она. — Нужны еще две.

— Знаю. Олексиха и староста Верхних Борков.

— Верхние Борки не дадут, — сказала она просто. — У них с Броном общий луг. Бери Кривую Заводь. У них в прошлом году тиф вырезал полдеревни, и ты им роженицу вытаскивала, когда никто не шел.

Я вспомнила. Ночной выезд, ледяной ветер, бабка, которая умирала у печи, и я, с ножом и спиртом, под вой чужой собаки.

— Поеду, — сказала я. — Сегодня.

— Не поедешь, — сказала Дарина. — Лошади у тебя нет. Возьмешь мою кобылу до поворота, а там Кривая Заводь в четырех верстах. Успеешь засветло, если не будешь сидеть у меня чай пить.

Я взяла повод, сунула ей в руки монету — рубль серебром, из той самой кучи, что привезла с собой, — и она спрятала рубль так быстро, словно не приняла, а нашла. Мы не прощались. Она просто кивнула на дверь, и я вышла.

Кобыла Дарины была старая, серая, с умными глазами и привычкой останавливаться у каждой лужи. Я ехала шагом, потом рысью, и встречный ветер бил в лицо так, что кожа на щеках горела. У поворота я спешилась, привязала повод к кривой рябине и пошла пешком.

В Кривой Заводи меня ждали. Староста, мужик с бородой до пояса, посмотрел на мой плащ, на сапоги, на печать на груди, и сказал:

— Знаю, зачем пришла. Брон прислал гонца утром. Говорит, отдай реестр.

— Брон не твой староста, — сказала я. — Брон старейшина чужой стаи. А я пришла не за его реестром. Я пришла за твоей подписью под моей лицензией. На право лечить.

— Чем платишь?

— Ничем. Памятью о Марфе Кривой, которую я приняла в лихорадке, когда ваши бабы от нее отвернулись. И обещанием, что следующего больного я тоже приму бесплатно.

Он молчал долго, и я видела, как он прикидывает, не будет ли дешевле откупиться от Брона, чем рассориться со мной. Потом он протянул руку.

— Дай перо.

Я дала. Он подписал. Поставил рядом с подписью отпечаток большого пальца, обмакнув его в чернила.

— Езжай, — сказал он. — И не приходи больше без дела.

В сенях пахло чужим плащом и мокрым деревом. Я поставила ведро на лавку, стянула мокрые рукавицы и повесила их на гвоздь у двери, где раньше висели рукавицы Марты. Теперь гвоздь был пустой, и это было правильно. Марта ушла вместе со мной, но в этом доме у нее была своя половина, а не моя.

Степко уже спал на лавке