Безупречная - Анастасия Аристова Страница 24

для существования на суше. Я сжала челюсти. Однажды я не выдержала и выпалила перед отцом: “ Отец, они же живые. Они чувствуют боль.” Я хорошо помнила как Михаил посмотрел на меня. Его лицо было спокойным, задумчивым, но в то же время я видела на нем досаду. Будто я сказала что-то очень глупое. “Конечно, чувствует, — сказал он тогда. — Иначе эксперимент не имел бы смысла. Боль — это индикатор. Если нервная система реагирует, значит, соединение работает. Мы проверяем, насколько глубоко можно интегрировать чужеродные ткани, прежде чем произойдет отторжение. Боль — часть процесса.”

Для Михаила любая жизнь не имела цены. Страдания — это просто переменная в уравнении.

Я хотела сказать отцу, что он не Бог. Что Боги не создают страдания ради любопытства. Что Боги не играют с жизнью, как с игрушкой. Но я не сказала. Потому что он бы не понял. Потому что он считал себя не просто Богом — а кем-то выше. И все остальное — всего лишь материал для его творений.

Из воспоминаний меня вывел пристальный взгляд отца:

— Подготовь распоряжение на утилизацию, — сказал он, подходя к выходу.

Я кивнула. Я знала, что не могу спасти это существо. Но я могла сделать одну вещь. Я могла сделать так, чтобы его страдания закончились быстрее.

Когда отец вышел, я подошла к столу. Мужчины в синих халатах вопросительно посмотрели на меня.

— Выйдите, — сказала я. — Я подпишу распоряжение. Но сначала мне нужно кое-что проверить.

Они вышли. Я осталась одна с образцом 56-Г. Подошла к монитору, который показывал его жизненные показатели. Сердце билось слабо. Давление падало. Мозговая активность — почти нулевая. Он уже почти умер. Но его тело продолжало бороться.

Я коснулась сенсорной панели и открыла меню управления жизнеобеспечением. Экран засветился, и я увидела список параметров: подача кислорода, уровень анестезии, частота стимуляции. Мой палец завис над кнопкой “прекратить подачу анестезии”. Если я сделаю это, он проснется. Но ненадолго. Боль будет невыносимой. И он умрет в агонии.

Я выбрала другой вариант. “Усилить анестезию до максимальной дозы”. Через несколько минут его сердце остановится. Он уйдет во сне. Без боли. Без страха.

Я нажала “подтвердить”. Монитор пискнул, и я увидела, как показатели начали меняться. Пульс замедлялся. Давление падало. Мозговая активность затухала.

Образец 56-Г вздохнул — последний раз. И затих.

Я стояла над ним, глядя на его лицо. Серая кожа начала бледнеть. Щупальца обмякли, упали на стол, больше не шевелились. Электроды перестали мерцать. Все кончилось.

— Прости, — прошептала я. — Я не могу тебя спасти. Но я дала тебе покой.

Я вышла из операционной, оставив тело на столе. В коридоре было пусто. Я пошла к своему кабинету, чувствуя, как внутри меня нарастает что-то тяжелое, темное. Я ненавидела отца. Ненавидела эту систему, которая позволяла ему делать то, что он делал. Ненавидела себя за то, что я была частью этого. И не могла ничего изменить.

Я села за терминал и открыла шаблон распоряжения.

“Объект: 56-Г. Статус: нестабилен. Причина утилизации: отторжение тканей, отсутствие адаптации. Способ: кремация. Ответственный: Эвелин Белевский”.

Я нажала “отправить”. Мои пальцы не дрогнули.

Я научилась не думать. Но сегодня я думала. Я думала о том, что мы называем себя людьми, но потеряли всё, что делало нас людьми. Сострадание. Милосердие. Способность видеть в другом существе не просто материал, а жизнь.

Я закрыла глаза и представила маму. Она стояла у озера, смотрела на лягушачью икру и говорила: “Ценность жизни не в том, можно ли её использовать. А в том, что она есть. Просто есть”.

На глаза навернулись слезы. “Не думай об этом Эвелин, иначе сойдешь с ума. — приказала я себе.”

Не думать — это был единственный мой талант, который позволял мне существовать. Который я развила до совершенства. Ведь я ничего не могу изменить. Ничего. Эта мысль поселилась во мне семь лет назад, когда я проснулась после операции. Стерилизация. Полная. Необратимая. Я лежала на больничной койке, чувствуя, как внутри пустота разрастается, заполняет собой все — грудную клетку, живот, горло. Медсестра проверяла давление и не смотрела мне в глаза. Она знала. Все знали.

Отец зашел через час после пробуждения, сел на край кровати и спросил: “Как ты себя чувствуешь?” Не потому, что ему было не все равно. А потому, что ему нравилось смотреть.

“Хорошо”, — ответила я.

И это была правда. Я ничего не чувствовала. Только пустоту. А пустота боли не причиняет.

Я стала безупречной. Почти.

Мой браслет пискнул. Сообщение от Каира.

*”Завтра в 23:00. Три клетки. Образцы 22-Б, 22-В, 22-Г. Стандартный маршрут.”*

Я стерла сообщение. Отключила звук. Убрала джабон под рукав формы.

Завтра я снова буду стоять у стены, сложив руки за спиной. Завтра я снова буду слушать отца, который говорит о прогрессе. Завтра я снова буду подписывать бумаги, которые отправляют на кремацию.

Глава 17. Три спасенные жизни

Эвелин

На следующий день в 22:45 я вышла из кабинета и направилась в Б-7. Охрана привыкла, что я иногда работаю по ночам, и не обращала на меня внимания. Отец сегодня отсутствовал — улетел в Спарту-1. Каир всегда отслеживал его перемещения и знал, где он точно будет. Главное, чтобы по показателям я находилась здесь, в своей комнате. Именно там я оставляю свою метку, на полке под кодом, когда уезжаю. Каир нашёл тех, кто смог извлечь её из меня, но я носила её с собой, оставляя в Беркуте в моменты, когда покидала его. Когда метка на мне, она считывает мои данные; когда я её снимаю, Каир подменяет биометрические данные, но геолокацию оставлял правдивой. “Временная свобода” — так я называла эти несколько часов дороги туда и обратно.

Зона Б ночью выглядела еще страшнее, чем днем. Лампы дневного света выключали, и коридоры освещали только красные аварийные фонари, встроенные в пол через каждые пять метров. Их свет был низким, пульсирующим — казалось, что идешь по артерии гигантского механического монстра. Тени от моих ног вытягивались вперед, дрожали, распадались на несколько силуэтов, и мне каждый раз казалось, что за мной кто-то идет.

Тюремный блок начинался сразу за первым поворотом. Я знала это место слишком хорошо. Сорок две камеры с толстыми гермодверями, в каждой — по два-три человека. Иногда по одному.

Я проходила мимо, стараясь не смотреть. Старалась, но не получалось. В первой камере — мужчина. Лет