Одержимый - Ава Торн Страница 24

Затем он отстранился, и тень исповедальни заострила черты его лица. Моя юбка упала, когда он вытащил пальцы, оставив меня с пустотой, которой я никогда прежде не ощущала.

Он поднес их ко рту, и я смотрела, как он пробует на вкус поблескивающее доказательство моего греха, оставшееся на них. Голод вернулся в его глаза, вместе с жесткостью, от которой мое сердце болезненно сжалось.

Затем, медленно, он начал разматывать четки с моих запястий. Каждый распущенный виток приносил свою маленькую агонию, когда кровь возвращалась в пережатую плоть. Добравшись до последнего кольца, он опустил мои руки и прижался губами к красным следам, оставленным бусинами.

— Увидимся на нашем уроке завтра, — пробормотал он в мою кожу. — Нам нужно обсудить еще много грехов.

Он отпустил меня, отступая назад в тот самый момент, когда главная дверь церкви со скрипом отворилась. К тому времени, как прихожанка — старая фрау Вебер, судя по звуку шаркающей походки, — добралась до нефа, Генрих уже исчез в ризнице, оставив меня одну в исповедальне с горящими запястьями и бешено бьющимся сердцем.

Я опустила взгляд на следы, оставленные четками — идеальные красные отпечатки каждой бусины, священная геометрия боли, выведенная на моей коже. Они превратятся в синяки, поняла я, помечая меня как ту грешницу, которой я и являлась.

Эта мысль должна была привести меня в ужас. В городе, где люди Епископа ведьм искали любой признак связи с дьяволами, эти следы были равносильны смертному приговору.

Но вместо этого я прижала к ним пальцы, чувствуя, как нежная плоть пульсирует от боли, и улыбнулась.

Огонь внизу живота пылал ярче, чем мой страх, впервые на моей памяти.

¹ Библия короля Якова, Исаия 9:2

Глава 12

Генрих

Фёрнер нудно вещал без умолку.

Епископ созвал всех городских священников в собор, чтобы обсудить недавнюю серию арестов. Одиннадцать женщин, схваченных за одну ночь. Теперь они сидели в цепях в Друденхаусе, ожидая своего праведного допроса.

Я все еще чувствовал вкус Катарины на своем языке.

— Божественное провидение раскрыло ведьмовское гнездо, — провозгласил Фёрнер с кафедры, его впалые щеки тряслись от возбуждения. — Посредством благословенного допроса мы раскрыли их шабаши, их сделки с дьяволами.

Сладкий мед и горькие травы. То, как она дрожала, прижатая к стене исповедальни, изо всех сил стараясь хранить молчание, даже когда ее тело пело свою правду. Она исповедалась мне в своих желаниях судорожными вздохами и сдавленными стонами — исповедь более честная, чем могли бы передать любые слова — самая честная из всех, что она мне когда-либо давала.

— Отец Генрих. — Голос Епископа вырвал меня из задумчивости. — Вы кажетесь рассеянным.

Двадцать пар глаз устремились на меня. Мои собратья-священники, эти пастыри, скармливающие свою паству волкам.

— Простите, Ваша светлость, — ответил я. — Я размышлял о последствиях столь повсеместной скверны. Как зло укореняется так глубоко?

— Отличный вопрос, — ответил Епископ, хотя его налитые кровью глаза оставались подозрительными. Его нога дернулась; вероятно, снова разыгралась подагра. — Викарий Фёрнер, возможно, вы нас просветите?

Фёрнер раздулся, как жаба.

— Дьявол выбирает своей целью слабых — женщин, с их врожденной предрасположенностью к искушению. Со времен Евы они были вратами, через которые проникает зло.

Врата. Да, врата, через которые в наш мир приходит жизнь. Как же они этого боялись. Во всех историях и картинах с изображением Богоматери, что я когда-либо видел, ни одна не показывала правды — кровавого, настоящего рождения нашего Господа. Нет, Марию изображали держащей идеального младенца, словно его просто вымолили из небытия.

Эти глупцы называли женщин слабыми, но ни один из них не пережил бы пытку родами. О, как они жаждали этой власти. Они хотели ее, поэтому прятались за своими алтарями и святыми словами и называли эти врата богохульными, тогда как на самом деле это было ближе всего к Небесам на земле, к чему они только могли приблизиться.

— И все же, — заметил я, не в силах сдержаться, — Христос предпочел явиться после своего воскресения сначала женщинам. Несомненно, это говорит о божественном доверии к их свидетельству?

Несколько священников неловко заерзали. Лицо Фёрнера покраснело.

— Дьявол цитирует Писание в своих целях, — усмехнулся он, кровеносные сосуды на его висках вздулись.

Как же он был прав, хотя и не в том смысле, который вкладывал. Я мог бы процитировать каждый стих о любви, о милосердии, о том, что суд принадлежит только Богу, и я бы использовал каждый из них, чтобы увести Катарину все глубже в прекрасное святотатство. Она уже задавала вопросы, уже выбирала сострадание, а не догмы. Скоро она выберет наслаждение, а не рай, и я буду рядом, чтобы поймать ее, когда она упадет.

— Аресты продолжатся, — объявил Епископ. — Мы получили сведения о сети ведьм, действующей прямо в наших собственных церквях. Даже среди тех, кому мы доверяем.

Мое внимание обострилось. Конечно же, они придут за ней. От одной мысли, что кто-то другой прикоснется к ней, что-то темное свернулось у меня в груди. Моя. Теперь она была моей, отмеченной моим прикосновением. Ни один мужчина не отнимет ее у меня.

— Мы должны быть бдительны, — продолжил Епископ. — Следите за признаками. Женщины, проявляющие слишком много независимости, ставящие под сомнение авторитет — это такой же знак Дьявола, как и несовершенства плоти.

Моя блестящая, непокорная голубка — как же они вожделели ее, особенно Фёрнер. Как он жаждал заклеймить ее проклятой. Если бы он только знал, что ее проклятие было куда слаще, чем все, что эти иссохшие старцы могли себе представить. Что я научу ее наслаждениям, которые заставят ее забыть о существовании Небес.

— Отец Генрих, — произнес Фёрнер, снова обращаясь ко мне. — Вы были… внимательны к девчонке Мюллер.

Комната затаила дыхание.

— Она помогает в библиотеке часовни, — спокойно ответил я. — Я учил ее читать Писание в надежде, что надлежащее образование сможет противостоять любым… неблагоприятным влияниям из ее детства.

— И смогло? — спросил Фёрнер; его голос сочился елейными намеками.

— Она доказала, что предана своим занятиям. — Я позволил легкой улыбке тронуть мои губы, вспоминая, как преданно она отвечала на мои прикосновения, как охотно она раскрылась передо мной, стоило ей отбросить чувство вины. — Хотя ей все еще с трудом дается полное подчинение авторитету.

Несколько священников усмехнулись, приняв это за разочарование своевольной ученицей. Они понятия не имели, как сильно я наслаждался