Смена формы - Кэсси Александер Страница 23

Она рассмеялась, потом закашлялась и протянула полотенце обратно:

— Разве ничего нельзя сделать?

Мой голос прозвучал тише, чем я ожидала:

— Не знаю. — Теперь, когда мы остались вдвоём, без Питера, без Джейка, мне хотелось, чтобы мама сказала, что всё будет хорошо. Даже если это была бы ложь.

— Прости, что так получается, Эди, — она улыбнулась горько и светло одновременно.

— Это не твоя вина. Я просто хочу убедиться…

— Всё будет в порядке, — твёрдо сказала она, оглядывая тесные стены ванной. — Просто я так устала от всего этого.

— Это так несправедливо. — По моим внутренним правилам, болеть должны были бабушки и дедушки, а не родители. Всё перевернулось с ног на голову.

Мама посмотрела на меня очень внимательно.

— Я не собираюсь заводить ребёнка только потому, что у тебя рак, мам. Серьёзно. Когда-нибудь у тебя будет внук. Тебе просто нужно пережить это.

Она слабо улыбнулась.

— Я постараюсь, — сказала она.

И тут до меня впервые дошло, насколько это несправедливо с моей стороны. Требовать от человека бороться с неизлечимой болезнью — это почти как говорить зависимому: «Да просто возьми и брось». Грубо. Жестоко.

— Ты просто… делай то, что можешь, — проговорила я, намеренно не ставя точек. Она сделает то, что сможет. А я продолжу искать то, что её исцелит. По-настоящему, до конца.

Мама теперь сидела на полу в ванной, прислонившись спиной к стене, и потянулась вверх, чтобы положить ладонь мне на колено.

— Тебе вовсе не обязательно заводить ребёнка, Эди. Просто пообещай, что будешь счастлива, — сказала она, и я кивнула. Это я могла пообещать. — И что постараешься приглядывать за Джейком.

Легко сказать. У меня не было ни малейшего желания давать обещания, которые мне не хотелось бы исполнять. Но стоило мне посмотреть ей в глаза… и что ещё я могла ответить?

— Я постараюсь, — выдохнула я. Те же самые слова, что она только что сказала мне. И это было единственное, что не застряло у меня в горле.

— Спасибо, солнышко, — тихо произнесла мама. Она ухватилась за ручку двери, подтянулась, встала и, наклонившись, поцеловала меня в щёку.

Откинувшись назад, она поцеловала меня в щеку своим кислым, похожим на желудочный сок, дыханием, а затем вышла, оставив меня одну.

***

Попрощавшись, я села в машину. Первым делом проверила сумку, ту самую, которую по глупости оставила в прихожей, пока возилась с мамой, — чтобы убедиться, что деньги и документы на месте. Всё было цело. Может, даже великий и эгоистичный Джейк настолько присмирел из-за маминого рака, что не стал шарить по чужим вещам. А может, он уже успел выпросить у мамы денег до моего приезда, а она, как всегда, не смогла ему отказать.

Я доехала до дома и стала готовиться ко сну. День выдался бесконечно длинным. Душ я уже принимала, так что оставалось только почистить зубы и забраться под одеяло.

Но я всё равно выпила таблетку «Амбиена». Мой организм ещё не привык к дневному графику, а если бы можно было упаковать сон в удобную таблетку, вы бы тоже её приняли, правда? Особенно если не хочется лежать и думать. А думать мне хотелось о самом худшем.

Меня разбудил глухой удар за дверью. Я глянула в окно: по-прежнему ночь, глубокая, без намёка на рассвет, только резкий свет уличных фонарей. Я закрыла глаза. Наверное, это просто сосед. Сон ненадолго отпустил меня, но если полежать тихо, он снова меня укроет.

Ещё один удар. Потом третий. Это не были стуки в дверь — именно глухие удары, тяжёлые. Я потянулась за телефоном: три часа ночи.

Голова всё ещё была ватной после «Амбиена». Люди творят странные вещи под «Амбиеном» — врезаются на машинах в фонарные столбы, видят то, чего нет. Это действие таблетки или всё по-настоящему?

Снова удар. Я опустила взгляд, у изножья кровати стояла Минни, приподнявшись на задних лапах, и насторожённо смотрела в сторону коридора. Потом она сорвалась с места и нырнула под кровать. Этого хватило, чтобы всё встало на свои места: звуки были настоящими.

Я встала и, стараясь двигаться как можно тише, побрела к двери. Правда, «тихо» у меня не очень получалось, после таблетки я шла, будто по палубе раскачивающегося корабля. На лестничной площадке второго этажа окон не было, только глазок. Я прижалась к двери и наклонилась.

Над дверью горел свет, отбрасывая на площадку серые тени. Из-за искажений в глазке невозможно было разглядеть картину целиком, взгляд цеплялся за отдельные детали. Или это просто я, разбуженная против воли, видела мир сквозь мутное стекло «Амбиена». Я напрягла зрение, стараясь сосредоточиться.

Снова глухой удар и я отпрыгнула назад. Чёрт. Так ничего и не разглядеть. И открывать дверь я не собиралась.

Раздалось фырканье, полное отвращения, такой возмущённый, тяжёлый выдох, какой, наверное, мог бы издать тираннозавр. Затем ещё один, особенно злой удар, и звук удаляющихся шагов кто-то тяжело спускался по лестнице.

Я решила, что это был последний удар, в нём чувствовалась окончательность, какая-то обиженная решимость. Но наверняка знать было нельзя. Я подождала ещё какое-то время, но ни звук, ни существо не вернулись.

В голове сам собой сложился короткий список: кто мог меня найти, кто соответствовал тому смутному силуэту, который я успела разглядеть. Ответ получился такой, что мне стало не по себе.

Йорген.

Ебать.

Возвращаясь к кровати, я сняла со стены свой декоративный серебряный крестик.

ГЛАВА 14

Йоргену было несложно меня найти, где бы я ни пряталась. Он знал мой запах. Теперь он был Гончей вампира — такова его работа.

Он не родился Гончей. Когда-то он был обычным оборотнем — человеком, которого укусили в ночь полнолуния. Прошлой зимой он оказался втянут в ту самую стычку из-за вампирской крови, из-за которой меня и стали избегать. И это стало его наказанием. Он больше не был свободным волком. И даже не мог снова стать человеком. Запертый в шкуре Гончей, он был порабощён одним особенно жутким вампиром по имени Дрен.

И если копнуть поглубже, в том, что он теперь Гончая, была отчасти и моя вина. Это я сорвала планы его стаи и уничтожила всю ту лишнюю сверхъестественную кровь. Я понятия не имела, зачем он пришёл ко мне, но не могла придумать ни одной хорошей причины.

Он был частью той прежней жизни, к которой я так глупо и отчаянно пыталась вернуться. Я прижала крестик к груди и он холодил сквозь ткань ночной рубашки.

— Блядь. — Я ведь специально переехала, чтобы