Железная леди для Священной империи - Dimash Suleimen Страница 23

это огромное хозяйство, ухаживала за скотиной, нянчила детей, но мне никогда не переплюнуть те жалкие пять лет, что прожила здесь первая жена! — Матушка, знала бы ты, сколько горьких слез я пролила за эти тридцать лет, сколько попреков и молчаливых обид натерпелась! — Матушка, ты не просто сломала мне всю жизнь, ты ведь и моих двоих сыновей лишила будущего, а несчастным внукам моим теперь и вовсе не выжить на этом свете!

От этого истошного плача матери не только у Фрица, но даже у обычно сдержанного Ганса-Младшего на глаза навернулись искренние слезы. Они слишком хорошо знали горькую правду: в церковных книгах и родовом реестре общины первая жена отца, покойная Марта, навсегда записана как единственная законная супруга. В будущем её похоронят в одной могиле с Ландбертом под большим каменным надгробием, где будут высечены имена всех потомков и её память будут чтить веками. А Гертруда в глазах закона навсегда останется лишь «принятой после вдовства», её скромная могила будет ютиться на отшибе родового участка, а на маленьком надгробии разрешат выбить имена лишь двоих её сыновей, внукам там места не найдется.

Вторая жена, мачеха... Как ни назови эту долю красивыми словами, а в глазах старинных законов общины она мало чем отличалась от простой сожительницы.

Видя горючие слезы Гертруды и плачущих сыновей, Ландберт почувствовал, как его собственное сердце болезненно сжалось от жалости и вины. Возможно, когда-то в ранней молодости он и испытывал нежные чувства к своей первой жене, но ведь именно с Гертрудой они бок о бок делили все горести и радости последние тридцать лет.

Пять лет против тридцати? разумеется, в душе Ландберта чаша весов полностью и безоговорочно склонилась на сторону плачущей Гертруды. Если бы его воля, он без раздумий завещал бы похоронить себя рядом с ней, а про первую жену он уже и вспомнить-то толком не мог, даже лицо её стерлось из памяти за давностью лет.

Все эти грядущие похоронные хлопоты, а главное этот внезапный, навязанный братом раздел имущества, приводили Ландберта в крайнее замешательство и глухую ярость. В порыве этой душевной смуты старик невольно задумался: а с чего, собственно, вообще всё началось? Зачем он вообще ввязался в этот проклятый раздел хозяйства?!

Он принялся лихорадочно вспоминать и вдруг отчетливо воскресил в памяти ночь после праздника Тела Христова, когда их младшая дочь, захватив с собой гостинцы, возвращалась в дом мужа. В ту самую ночь, прямо перед сном, Гертруда внезапно принялась тихо плакать на подушке. Она сокрушалась, что её зять, будучи всего лишь третьим сыном в своей семье, при разделе получил жалкие три волока земли, и их молодая семья выживает только благодаря тому, что их усадьба стоит у оживленного речного причала, где они могут продавать проезжим купцам горячий отвар и дешевую посуду.

«А нашему бедному Фрицу, — сквозь слезы приговаривала тогда Гертруда, — при будущем разделе достанется всего четыре волока пашни. Как они выживут? Какая судьба ждет наших внуков?» Она плакала всё сильнее, уверяя, что от этих мыслей не может сомкнуть глаз. Ей было невыносимо жаль детей. Она сокрушалась, что будь Ганс-Старший её родным сыном, она бы как мать могла заставить его отдать часть своих угодий младшему брату, ведь у старшего всё равно нет детей, семья крошечная, мальчиков-наследников нет. Разве братья не должны помогать друг другу по закону Божьему?

Именно в ту злополучную ночь, как теперь отчетливо вспомнил Ландберт, наслушавшись этих горестных причитаний, он впервые поддался слабости и твердо решил разделить усадьбу, чтобы ублажить жену. Иначе с какой стати он, крепкий еще старик, стал бы на пороге старости добровольно кромсать родовые земли и думать о загробном покое?

И тут, словно удар грома, в голове Ландберта всплыли утренние слова его старшего брата Клауса: «Смотри у меня, чтобы стоило твоей бабе пустить слезу, как ты снова обо всем позабудешь».

Ландберт вдруг с ужасной ясностью осознал: каждый раз, когда в их доме назревало какое-то важное, переломное событие, Гертруда неизменно пускала в ход свои слезы. Двадцать пять лет назад, когда он собирался отдать десятилетнего Ганса-Старшего в церковную школу, Гертруда горько плакала, что они только что выкупили у общины новый кусок пашни, свободных денег в сундуке нет, и платить за обучение значит пустить семью по миру. Двадцать лет назад, когда пришла пора женить старшего Ганса, она со слезами уверяла, будто почтенные сваты отказывают им, потому что боятся отдавать дочерей в дом, где заправляет мачеха, мол, тяжело ей, бедной, нести крест «злой мачехи». Пятнадцать лет назад, когда нужно было во что бы то ни стало обвенчать Ганса-Старшего до того, как заведет семью младший брат, она наспех сосватала ему сироту Марту из глухой горной деревушки, а потом снова заливалась слезами, причитая, что не справилась с делом и сотворила Гансу плохую долю.

Чем больше Ландберт думал об этом, тем сильнее закипала в нем глухая ярость. Внезапно он резко поднялся со скамьи, на этот раз он твердо решил проявить мужской характер и поступить в точности так, как велел его старший брат Клаус. В их округе полно безземельных крестьян и батраков и раз уж все эти люди как-то умудряются выживать и кормить семьи, с какой стати его младший сын Фриц должен загнуться с голоду? К тому же Фрица вовсе не оставляли нищим: отец выделял ему долю строго по обычаю общины, ровно столько, сколько тому полагалось по закону.

Когда они оформляли прошлый раздел, старший сын Ганс, будучи законным первенцем и преемником рода, получил точно такой же скромный надел. Вот уж кому действительно стоило обижаться на вопиющую несправедливость! Но разве Ганс-Старший сказал хоть одно слово против воли отца? Нет, он просто молча подчинился и пошел обустраивать свою жизнь.

Так почему же теперь, когда дело коснулось Фрица, те же самые правила вдруг стали невозможными и невыполнимыми?

В конце концов, вся остальная, еще не разделенная усадебная земля пока остается в руках самого Ландберта. Если в будущем дела у Фрица пойдут совсем скверно и его семья начнет бедствовать, разве он, родной отец, сможет безучастно смотреть, как его собственные внуки пухнут от голода? В крайнем случае, когда придет время, можно будет отписать еще пару утренних волоков пашни напрямую на имя подросших внуков, закон этого не запрещает.

— Завтра, с самого утра, — отрывисто, не глядя на младшего, бросил Ландберт, — мы идем в дом твоего дяди Клауса, чтобы составить и скрепить подписями новую раздельную грамоту. — Такие размеры долей определил сам старейшина нашего рода. — Если у вас двоих