Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества - Сия Ник Страница 22

Когда он повернулся к чану, чтобы войти, мышцы спины двинулись под кожей долгим текучим движением, как у пловца, и Вера на секунду забыла, что собиралась смотреть. Когда он встал лицом к ней, дожидаясь её следующей команды, пресс на животе у него подобрался — едва заметно, на короткое мгновение, — как подбирается у мужчины, когда он знает, что на него смотрят, и не уверен, нравится ли ему это.

«Так, — сказала Вера себе. — Стоп. Это пациент. Восемьдесят пять килограммов веса, желтизна склер, тахипноэ, гепатотропный синдром. Сосредоточься.»

Она сосредоточилась. С трудом.

— Заходите в воду, — сказала она. — Медленно. Постойте минуту, привыкните к температуре. Потом ложитесь так, чтобы вода доходила до подбородка. Если будет жжение в зоне язв — скажите, я уменьшу концентрацию.

Аэдрис кивнул. Снял штаны — она вовремя отвернулась, изобразив необходимость поправить мазь на столе. Услышала тихий плеск.

— Жжение? — спросила она, не оборачиваясь.

— Лёгкое. Терпимое.

— Хорошо. Полчаса. Я сижу здесь, в углу. Если что — зовите.

Она села в угол на низкий табурет, спиной к нему. На коленях — глиняный сосуд с чешуйкой, обмотанный тряпкой. В руках — пергамент и тонкий уголёк. Она начала записывать ход процедуры: время, концентрация, реакция, длительность. Старая привычка с клиники — фиксировать всё. На случай, если завтра ей потребуется доказывать, что она сделала, и что было дальше.

Через десять минут Аэдрис сказал:

— Вера.

— Да.

— Можно вопрос?

— Можно.

— У тебя там кто остался? Дома?

Она оторвалась от пергамента. Подумала.

— Кошка, — сказала она. — Зовут Сёма. Чёрная, с белым пятном на груди. Соседка её должна была накормить, пока я в Находке, но я там два дня всего собиралась пробыть.

— Семья?

— Родители есть. Брат. Не близкие. Видимся раз в год.

— Муж?

Она помолчала.

— Не муж. Был молодой человек, расстались полтора года назад. С тех пор — никого. У меня график плохой. Не очень совместимый с отношениями.

Аэдрис помолчал.

— А ты сама с собой совместима? — спросил он.

Вера моргнула. Это был странный вопрос. Из тех, которые ей за её жизнь задавали два или три раза, и все три раза — люди, которые видели её насквозь.

— Не уверена, — сказала она. — Кажется, не очень.

— Это видно.

— По чему?

— По тому, как ты держишь плечи. У тебя они не отпущены ни на минуту. Так не держат плечи рядом с кем-то. Так держат плечи, когда нет привычки, что есть кто-то, кто может донести, если ты вдруг что-то опустишь. Ты несёшь всё сама. Это в плечах.

Она невольно дёрнула плечами — и тут же поняла, что дёрнула не «отпуская», а наоборот, ещё сильнее напрягая. Услышала, как он тихо рассмеялся в воду.

— Видишь, — сказал он. — Только что ты могла отпустить. Не отпустила. Сделала наоборот. Это и есть симптом.

— Аэдрис.

— Да.

— Вы поразительно невежливы для умирающего императора.

— Я знаю. Привилегия.

Она против воли тоже улыбнулась.

— А у вас? — спросила она. — У вас тут — что? Кошка? Не кошка. Семья?

— Семьи нет.

— Совсем?

— Совсем. Был дядя, умер двести лет назад. Был младший брат, умер в детстве, ему было восемьдесят. Двоюродные где-то есть, в Доме Серебряного Течения, но я с ними не общаюсь. Жены не было.

— Никогда?

— Никогда.

— Почему?

Тишина. Только плеск воды. Вера ждала.

— Драконы поздно выбирают пару, — сказал он наконец. — Очень поздно. Иногда — никогда. Это не как у людей, у нас по-другому работает. Я в принципе мог бы прожить ещё пятьсот лет, никого не выбрав, и это было бы нормально. Большинство моих императоров-предшественников нашли своих женщин после первой сотни лет. Один — в шестьсот пятьдесят. Это не считалось странным.

— И вам не одиноко?

Он опять помолчал. Потом сказал:

— Одиноко, Вера. Очень. Просто я давно перестал обращать на это внимание.

Она ничего не ответила. На пергаменте у неё на коленях остались два пятна — там, где уголёк раздавил волокно. Вода в купальне тихо плескалась. За окном где-то далеко кричала ночная птица.

— Аэдрис.

— Да.

— Раз уж разговор уже неуместный — можно ещё несколько вопросов?

— Конечно.

— Про жемчужину.

— Спрашивай.

— Иссара сказала, что у драконов жемчужина растёт всю жизнь. И что она «влияет на физиологию, но не на ту, к которой я привыкла». Что это значит?

Долгая пауза.

— Это значит, — медленно сказал Аэдрис, — что жемчужина — это не пищеварение, не сердцебиение, не зрение, не слух. На эти процессы у нас, как и у вас, отвечают другие органы. Жемчужина отвечает за то, что у вас, у людей, отвечает… ничего. У вас нет такого органа. У вас это распределено между сердцем, разумом и тем, что вы называете душой. У нас это собрано в одной точке.

— И что эта точка делает?

— Сны.

— Сны?

— Драконы во сне сливаются с жемчужиной. Когда мы спим, наш разум как бы спускается внутрь, в неё. Поэтому мы не видим снов. Сны — это разговор с самим собой, со своей… как бы это сказать… с собственной глубиной. У нас этого разговора нет, потому что мы во сне сами становимся глубиной. Это сложно объяснить. Я плохо это объясняю.

— Объясняешь нормально, — сказала Вера. Она впервые сегодня сказала ему «ты», и сама заметила это с опозданием в полминуты. Поправлять уже было поздно. — То есть жемчужина у вас — это как… центр сознания во сне?

— Что-то вроде.

— А ещё?

Долгая пауза.

— Ещё она хранит память, — сказал он. — Не всю — основную память хранит мозг. Но глубокую. Память о предках, о доме, о связях. То, что нельзя выразить словами, но без чего ты не ты. Когда дракон умирает, его жемчужину извлекают, и она хранится в храме его Дома. Считается, что в ней остаётся часть его сущности. Молодые драконы перед важными решениями ходят в храм и сидят рядом с жемчужинами предков. Это называется «слушать камень». Слышишь не ушами, а как-то иначе. Не знаю, как объяснить.

— И ты это делал?

— Делал. Лет двести назад. С тех пор перестал.