Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер Страница 22

Потом Рейнар тихо сказал:

— Селеста однажды принесла Элизе такие же цветы. За неделю до ее смерти.

Я медленно выпрямилась.

— Вы только сейчас об этом вспомнили?

— Нет. Я только сейчас понял, что это может значить что-то кроме дурного вкуса.

Вот оно.

Иногда правда не прячется. Она просто лежит в памяти человека, пока не приходит кто-то достаточно злой, чтобы сложить все в одну картину.

— Значит, — сказала я спокойно, — сегодня мы уже не просто лечим вас от семейной заботы. Сегодня мы начинаем копать смерть вашей первой жены по-настоящему.

Он отвел взгляд к окну.

— Вам это нравится.

— Нет, — ответила я. — Мне нравится момент, когда люди, привыкшие тихо травить других, впервые понимают, что их начали разбирать по слоям.

Снаружи послышались торопливые шаги Миры.

— Госпожа! — донеслось из-за двери. — Горничную леди Селесты нашли. Но она не хочет идти одна.

Я улыбнулась очень медленно.

— Ну конечно. Значит, сначала поговорим с той, кто уже понял, что красивый траур может оказаться уликой.

Я взяла коробку с цветами, стряхнула с юбки невидимую пыль и посмотрела на Рейнара.

— Не скучайте. Я скоро вернусь с новыми неприятными людьми.

— Вы приносите их с пугающей регулярностью.

— Это не я. Это ваш дом укомплектован плохо.

И вышла из комнаты с очень ясным чувством.

Склянки, шприцы, настои — все это было грязно, но хотя бы прямолинейно.

А вот женщина, которая приносит отравленные цветы в трауре по мертвой кузине, — это уже не лечение.

Это стиль.

И такой стиль я ломаю с особым удовольствием.

Глава 10

В этом доме мою профессию сочли дерзостью, а мою тишину — слабостью

Горничная Селесты ждала в конце галереи так, будто ее не позвали на разговор, а вывели на суд, где пока еще не решили, станут ли душить сразу или сначала дадут соврать. Молодая, темноволосая, с красивым, но уже испуганным лицом. Рядом с ней стояла женщина постарше из оранжереи — сухая, с натруженными руками и тем осторожным взглядом, какой бывает у людей, давно научившихся не иметь мнения там, где оно может стоить места.

Мира держалась в стороне, но так, чтобы при необходимости успеть подать мне и стул, и яд, и свидетеля. Умная девочка.

— Идемте, — сказала я. — Не в коридоре же позориться. У стен здесь, похоже, слух лучше, чем у половины слуг.

Я отвела их в маленькую пустую комнату рядом с бельевой. Не потому, что люблю тайные беседы. А потому, что в домах вроде этого правду лучше добывать там, где люди не чувствуют за спиной хозяйский взгляд. Иногда это делает их смелее. Иногда — только заметнее в трусости. Мне подходили оба варианта.

Я поставила на стол коробку с цветами, сама села напротив и кивнула Мире на дверь.

— Никого не впускать.

— Да, госпожа.

Горничная сглотнула. Женщина из оранжереи побелела, когда увидела белые бутоны в коробке.

Вот и первая реакция.

— Имена, — сказала я.

— Лина, миледи, — прошептала горничная.

— Ханна, миледи, — отозвалась женщина из оранжереи.

— Прекрасно. Тогда начнем без кружева. Кто из вас касался этой корзины последней?

Обе молчали.

Я дала тишине повисеть. Люди очень не любят пустоту после вопроса. Она заставляет их или говорить, или слишком заметно не говорить.

Первой сдалась Ханна.

— Цветы срезали у нас утром, миледи. Я сама отбирала лучшие. Но дальше корзину забрала не я.

— Кто?

— Девушка от северного крыла. От леди Селесты.

Я перевела взгляд на Лину.

— Ты?

— Да, миледи. Но я только отнесла корзину в комнату госпожи.

— И что там было потом?

— Ничего, миледи.

— Врать надо увереннее, — сказала я спокойно. — Или хотя бы не так дрожать на слове «ничего».

Лина вспыхнула и стиснула пальцы.

— Я не… я правда…

— Еще раз. После оранжереи корзина попала в комнату леди Селесты. Потом?

Она бросила быстрый взгляд на дверь. На Миру. На коробку. Потом — на мои руки. Правильно. Обычно люди лучше всего врут тем, кто выглядит мягким. А я сейчас явно не была похожа на мягкую женщину, которой можно скормить домашнюю версию событий.

— Госпожа велела мне уйти, — сказала Лина наконец. — А когда я вернулась, корзина уже стояла на столике у окна.

— И?

— И она сказала отнести ее в восточное крыло. К вам.

— Не к милорду?

— Нет, миледи. К вам.

Очень интересно.

— Значит, цветы предназначались мне.

Ханна втянула воздух сквозь зубы. Лина закрыла глаза, будто уже пожалела, что открыла рот.

— Вы знали, что они обработаны? — спросила я.

— Нет! — выдохнула она слишком быстро. — Я клянусь, миледи, я не знала.

— А теперь давай проверим, насколько ты любишь клятвы. Почему у тебя руки дрожат сильнее, чем у человека, который просто отнес цветы?

— Потому что я знаю, что вы уже что-то нашли.

— Отлично. Значит, голова работает. Продолжай.

Лина сглотнула.

— Когда я взяла корзину во второй раз, от нее пахло сильнее, чем раньше. Не просто цветами. Чем-то… сладким. Но я подумала, может, госпожа велела добавить ароматическое масло. Она любит, когда в комнатах пахнет одинаково.

— Одинаково чем?

— Белыми цветами, миррой и сладкой настойкой… иногда мастер Орин присылает ей флаконы.

Я постучала пальцем по столу.

— Вот это уже интереснее. Орин часто присылает леди Селесте флаконы?

Лина поняла, что зашла слишком далеко. Поздно.

— Иногда, — прошептала она.

— Для чего?

— Я не знаю.

— Неправда.

Она закусила губу.

— Для сна. Для успокоения. От головной боли.

— И она сама велела тебе нести цветы мне в комнату?

— Да, миледи.

— С какими словами?

Лина побледнела.

Я смотрела не мигая. Иногда человеку достаточно понять, что отмолчаться уже не получится, и он начинает выдавать нужное сам, лишь бы это быстрее закончилось.

— Она сказала… что новой госпоже в восточном крыле будет полезно привыкнуть к запаху дома.

Вот оно.

Я чуть склонила голову.

— Полезно привыкнуть к запаху дома, — повторила я. — Какая удивительно точная фраза для женщины, которая носит траур, как корону.

Ханна впервые подала голос без вопроса:

— Миледи, я не знала, что в цветы что-то подмешают. У нас в оранжерее такого не делают. Мы только срезаем, упаковываем и отдаем. Но…

Она замолчала.

— Но?

— Иногда для северного крыла отдельно просят белые астралии. Только их. И всегда с самыми длинными стеблями.

— Почему это важно?

— Потому что в полый стебель легче ввести что угодно, если делать это тонкой иглой, — сказала я.

Ханна закрыла рот, словно проговорилась не мне, а собственной беде.

— Кто тебя этому научил? — спросила я.

— Никто, миледи. Я просто… видела однажды, как мастер Орин держал стебель над