Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев Страница 21

Перо оторвалось от бумаги. Я не обернулась.

— Готово.

Голос был глухой, будто он говорил из-под воды. Я встала, обошла стол с его стороны и наклонилась над листом. Почерк у Глеба всегда был крупный, чуть неровный на росчерке, и я знала каждую букву его подписи, потому что шесть лет видела ее на хозяйственных расписках, на прошениях совета, на брачной вязи, которую он подписал когда-то одной левой. Три тысячи серебром. Из личной казны. Не через совет. Срок — до рассвета. Рядом, мелко, он вывел второй строкой: «В счет долга перед вольницей, за работу травницы Лады Рейн в доме Ардена с тысяча восьмого по тысяча четырнадцатый год».

Я прочитала дважды. Потом взяла с полки свою печать, подержала над огнем свечи и приложила к нижнему краю листа. Воск потемнел, застыл, стал тусклым, как старая медь.

— Зачем ты это сделал? — спросила я.

Он поднял глаза. В них было что-то, чего я раньше не видела, или видела, но запрещала себе замечать.

— Потому что Марта вела книги честно. И потому что мать умерла без меня у кровати.

Это было не объяснение. Это было признание. Я отставила лист, чтобы он не видел, как у меня дрогнули пальцы, и села обратно на свой табурет. Между нами опять оказался стол, нож, миска с корнем и его подпись, которая теперь лежала рядом с моей печатью.

— Теперь Марьяна, — сказала я.

— Да.

Я открыла сундук и достала запечатанный конверт. Письмо было написано ночью, корявым почерком, потому что я торопилась, и от этого строки вышли кривые, будто их вела не травница, а подвыпившая прачка. Я перечитала его при нем — специально, чтобы он знал, что я не прячусь.

«Хранительнице очага Марьяне. Прошу записать развод с Глебом Арденом, альфой северной стаи, по праву вольницы. Метка истинности подделана советом шесть лет назад. Подпись свидетеля — прилагается. Прошу снять брачную вязь при свидетелях у северных ворот до рассвета. Лада Рейн, травница. Печать.»

Я подняла голову. Он смотрел на письмо, и я видела, как у него побелели скулы.

— Ты знала про подделку? — спросил он.

— Подозревала. Теперь знаю.

— И молчала.

— Я ждала, пока ты сам спросишь.

Он встал. Табурет скрипнул, и я подумала, что надо будет починить ножку, а то она скоро совсем перетрется. Странная мысль для ночи, когда рушится шесть лет. Но я привыкла — у меня всегда в голове сидела работа, даже когда мир горел.

— Глеб, — сказала я, не глядя. — Я отдам письмо Никите на рассвете. Ты передашь Марьяне лично, через свою стражу, чтобы совет не успел перехватить.

— Почему через меня?

— Потому что совет не тронет гонца альфы. Тронут моего — не доедет.

Он постоял еще секунду, глядя на конверт в моих руках. Потом протянул руку, и я, против воли, отдала письмо. Наши пальцы снова не столкнулись — я успела убрать руку, но конверт на секунду остался у него, и я почувствовала, как бумага хранит тепло моей ладони.

— Утром, — сказал он.

— Утром, — повторила я. — И без стражников у моих дверей. Я сама выйду к Никите.

Он кивнул и пошел к выходу. У двери остановился, не оборачиваясь.

— Лада.

— Что?

— Рубашка. Я верну.

Новая свеча занялась с третьего огнива. Я переставила сундук ближе к окну, чтобы видеть, как падает снег, и начала его собирать.

Первым пошел нож. Я завернула его в холстину, потом в сухую пеньку, потом в кусок кожи, чтобы лезвие не звенело о стенки. Второй нож лег рядом, поменьше, тот, которым я резала кору для Дарины. Потом — шило, моток суровой нити, воск в жестянке, мел, уголь, чистые листы, пять штук, уже с моей подписью на левом поле. Я заранее подписывала пустые листы, чтобы не возиться при свечке.

Руки работали сами, а голова считала. Сундук не должен быть тяжелым, я понесу его сама. Дорога до ворот занимает полчаса, если идти через ельник. Если идти через ольховник, час, но там сугробы, и можно сорвать ногу, и тогда я приду к воротам не сама. Значит, через ельник, и плевать, что там меня могут увидеть с балкона северного крыла.

Я отложила сундук и пересчитала деньги. Медные гроши на пропитание в первый месяц. Пять серебряных монет на постой и инструмент. Один золотой, старый, материн, — его я спрячу в пояс, под рубашку. Если меня остановят у ворот и потребуют выкуп за проход, я заплачу. Не потому, что совету это положено, а потому что золото быстрее бумаги.

Марта приоткрыла дверь.

— Ты ложись, — сказала она. — Я сама соберу. Сундук, подушку, тулуп, я знаю.

— Ложись сама, — ответила я. — И с собой ничего не бери, кроме своей сумы. Я тебе потом пришлю.

Она села на лавку у порога, подобрала ноги, чтобы не качать ими, и стала смотреть, как я собираюсь. Я не стала ее жалеть. Жалость к Марте была бы сейчас подлостью: ей нужно было твердое лицо, а не мои слезы.

— Утром, — сказала я, не отрываясь от сундука, — ты отнесешь Степке его сбор в подклеть, через кухонную дверь. Потом пойдешь в свою комнату и ляжешь. Если спросят, скажешь, что я ушла сама, и ты не знаешь куда. Если спросят, при чем тут сапоги, скажешь, что сапог не было, был только сбор.

— А если спросят, почему я не остановила?

— Скажешь, что я не спрашивала совета. Это будет правдой.

Марта кивнула. Я заметила, что она не спорит, и это было хуже всего. Значит, она уже решила за меня. Значит, она пойдет со мной, даже если я ей запрещу. Значит, мне придется с утра оставить ей записку, в которой будет сказано: останься, или я не подпишу твою долю в реестре, и совет получит повод выгнать тебя как воровку.

Я написала эту записку, пока свеча была еще высокой. Оставила ее на столе у Мартиной кружки, придавив огарком. Пусть прочтет утром, когда меня уже не будет.

За окном скрипнул снег. Я замерла.

Шаги были тяжелые, мужские, и шли они не по тропинке, а прямо через сугроб, к самой двери. Я привыкла различать поступь: управляющий ходил мелко и часто, стражники — ровно, Глеб — широко, с задержкой на левой ноге, будто припадал на ту, что была ранена зимой. Эти шаги были ничьи. Незнакомые. Я встала, придержав рукой сундук, чтобы он не стукнул о стену.

— Кто? — спросила я, не повышая голоса.

— Поверенный, — ответили из-за двери. — По делу реестра.

Я