Город с запахом шоколада - Катришка Трям (Кейт Андерсенн) Страница 21

А пусть себе додумывает. Вартислав сделал шаг к ступеням и преградил инженеру шаг. Тот едва на него не натолкнулся. Чутка отшатнулся, моргнул, поправил очки.

— Барт? — поднял брови.

Вот кто фланер, наверняка. Без дела шататься готов да печеные яблоки на палочке Марии покупать и лавки, голову задуривать.

— Фридрих, — в тон ему ответил, что знал, кто чего стоит, — где моя одежда?

Даже штаны в шкафу откопал другие. Застежки дивные, но крой удобный. А вот рубаха Краузе ему не подошла, пришлось сорочку спальную заправлять.

— Барт, — не смутился интеллигент, — в такой нельзя по улице расхаживать. Вы и так… странно появились. Мне стоило немалых трудов замять вопрос вашего появления. Понимаешь?

— Не понимаю. Что тебе не нравится?

Мари влезла между ними, тревожно хмуря брови.

— Эй, что ты творишь, Варт? On vas obizhaet, Fritz?..

Пора браться за русский. Он подумывал и прежде, потому как в Балту и Россия совалась: Новгород, Псков. С рожью, пенькой, мехами, смолой. Да все редко, все далеко. Зато обманывали бы русичи меньше, коли бы их понимал.

— Vse harasho, — отстранил трясогузку, не спуская взгляда с немецкого интеллигента.

— Mariya Aleksandrovna, ne izvolte volnovatsa. Барт, вам стоит учить язык ваших предков.

— Не представляете, как часто подумываю об этом. После встречи с сестрой. Каковы ваши намерения в отношении нее?

— Самые серьезные.

— Не думайте, что вам придется просто, Краузе. Так что предложите мне надеть, раз моего мне не оставили? Попрошу отдать только брошь с плаща.

— Брошь? — удивился Фриц, с каменным выражением лица выдержав все прочее. — Но при вас не было броши.

Родовая брошь! Вартислав схватил хлюпика за грудки.

— Варт! — пискнула трясогузка, вцепилась ему в руки. — Не твори глупостей!

— Твой жених — вор, — процедил Варт ей по-польски. А потом Краузе по-немецки: — Это была единственная память о моей семье.

— Но Мария Александровна говорила, вы не знали своих родителей?

Варт скрипнул зубами. Насочиняла трясогузка, и нельзя слова поперек…

— Тех, кто меня вырастил. Тебе не понять.

В угоду трясогузке отпустил многострадальный воротник совсем не испугавшегося интеллигента.

— Правда не было броши, сожалею, — миролюбиво сказал Краузе. — Моя одежда будет вам маловата… Хорошо, дам вам охотничий свитер — он будет побольше, должен налезть. И надевайте свой плащ, сейчас принесу. Мороз ударил. Mariya Aleksandrovna, ne volnuytes, vse horosho.

— Da, vse harasho, — буркнул и Варт.

Только жалко броши.

— Сейчас принесу, — поспешил Краузе наверх.

Вартислав, насупившись и сжимая-разжимая кулаки, отошел от ступеней. Фрау Фрунзе укоризненно покачала головой. А вот Мари пускала из глаз в него молнии, хмыкнула, задрала нос и отвернулась.

— Он принесет мне свитер. И плащ, — пояснил Варт.

— Чего ты развел сцену на сей раз?

На сей раз⁈. Можно подумать, он в этом хорош. Сцены и истерики — Мариина прерогатива.

— Брошь пропала. Родовая.

— И ты думал, что Фриц… — ткнула Мари его в здоровое плечо, а потом ойкнула: — Постой… с грифоном такая?

— Ну да! Ты видела?..

— Кажется, она в казематах выпала…

— Что значит в казематах выпала⁈.

Вмешалась на сей раз фрау Фрунзе, взяла его мягко за локоть, с недюжинной силой дернула прочь от Марии, к столу.

— Может, мятки выпьешь, милок? Успокоит тебя.

Вартислав крякнул. Чтоб их, всех этих женщин проницательных…

— Спасибо, но мы уходим.

Краузе швырнул ему плащ и свитер еще с верха лестницы.

— Фрау Фрунзе, отведу наших гостей смотреть лавку.

Как это безобразие надевается?.. Варт покрутил странную шерстяную вещь так и эдак. Мари подтолкнула в бок, показала… в дыру просунуть голову. Ему бы и на мысль не пришло!..

— Ах, милые мои, ни пуха вам, ни пера! А ты, Барт, не хулигань! А то девушки любить не будут.

— Прости, — прошептала Мари, блестя обеспокоенными глазами. — Это я виновата. Расстегивала, когда ты упал, и не подумала… Я поищу…

— Ладно, — великодушно похлопал Варт ее по плечу, не глядя, — не страшно. Пойдем… смотреть твой Штеттин.

Запахнул плащ поверх этой чумной одежи, пальцы привычно потянулись застегнуть… и наткнулись на пустоту. Эх.

* * *

Маша.

Штеттин вечерел. Честно — Фалькен штрассе, она же будущая улица Польской армии (ересь какая! выходит, Щецин Польше почитай и не принадлежал, а… Ягелло теперь на купюрах печатают, как родного…) — выглядела божественно. Высокие дома — не отреставрированные, а едва возведенные, еще не все. Квартирные и виллы для зажиточных семей со слугами. В такой вот комнатке слуг она и жила один месяц — снимала…

Широкая аллея, все эти пилястры и баллюстрады, витые перила балконов, цветная штукатурка пастельных тонов, которую и сгущающиеся сумерки не скрывали. Дымящие трубы каминов, теплые квадраты окон, прогуливающиеся прохожие от лавки до лавки. Дамы придерживают платья, и она тоже может так…

Маша с наслаждением приподнимала свою юбку на каждый шаг, с самой витой лестницы из квартиры Краузе. С Вартом она не разговаривала — было стыдно за брошь (она ведь заметила тогда, в подвале, что там птичья голова — грифон Грифичей как он есть, дурья Машулина башка) и стыдно за то, что этот стыд не мешал ей пьянеть от счастья. Просто Маша привыкла, что столь незамутненные моменты предугадать невозможно, а потому и профукивать несправедливо. Никогда не знаешь, пришел ли он надолго и когда повторится.

Она бы и снежком запустила или в Варта или даже в Краузе, но один дулся и вообще она как бы виновата, а другой влюблен и добр, и потому лишнее расположение, даже в виде снаряда в спину — лишнее.

Так что она никого не трогала, тихонько радовалась юбке и подставляла ладонь под кружащиеся снежинки, еле сдерживаясь, чтобы не закружиться под фонарями. Газовыми, судя по тому, что их зажигали фонарщики в цилиндрах и черных плащах. Шок. И кина не надо…

А в ее Польше только пару лет назад провели кампанию по ликвидации каминов. А ведь раньше реально такие же трубочисты ходили…

Варт и Краузе тоже шли молча. Княжич, правда, вертел головой и то и дело ронял челюсть, пусть и старательно спохватывался. Маша посмеивалась втихаря: пусть учится парень — головастый, быстро схватывает, толмач и купец. И нехорошо так, он к ней очень