Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман Страница 20

Там, за завесой вековых сосен, уже угадывалось предместье — живое дыхание жизни, предшествующее грозному величию Земляного городища. Впереди, увенчанная дубовым частоколом, возвышалась древняя твердыня, чьи валы вгрызались в небо, подобно застывшим волнам самой земли. Здесь, в этом суровом перекрестке миров, Степана помнили как верного пса великого князя — воина, чья преданность была твёрже ладожского гранита, а меч не знал пощады к врагам Руси. Для Мойры же и её изнурённых спутников эти стены, пахнущие дёгтем, дымом и силой, стали маяком надежды. В их тени, под защитой славянских щитов, они уповали обрести не просто кров, но долгожданное исцеление от всех штормов, что терзали их души на долгом пути к дому.

Деревня боярина Волкова встретила их настороженно, почти враждебно — как встречают призраков, о которых лучше бы не вспоминать. Было ещё утро, то самое время, когда ночь уже отпустила землю, а день ещё не решился вступить в свои права. Туман стелился по улице, цепляясь за изгороди и крыши изб, дым из труб поднимался неровно, тревожно.

Четверо шли по дороге медленно. Трое мужчин и один отрок. Грязные, измождённые, будто вынутые из самой смерти. Их шаги были тяжёлыми, и всё же уверенными — они шли не как беглецы, а как те, кто имеет право вернуться.

Первым заметил их пастух.

Он прищурился, вгляделся и резко произнёс:

— Боги… — прошептал он. — Да это ж… да не может быть…

Старуха у колодца обернулась, глянула и выронила ведро. Вода разлилась по земле, но она не заметила.

— Волков… — выдохнула она. — Степан Волков…

— Ты с ума сошла, — отозвался кто-то из-за плетня. — Его ж убили. Сам брат его сказал.

— Брат?! — хрипло спросила другая женщина, выходя из избы. — Андрей? Он же крест греческий принял, в купели у ромеев омылся. Клялся десницей своей, на древе своего нового бога божился, что видел….

— Говорил, тело видел… — пробормотал мужик, снимая шапку. — Говорил, варяги порешили. Мы ж по нём тризну справили.

Степан остановился. Эти слова ударили сильнее, чем рана в боку.

— Видел тело?.. — глухо повторил он.

Эдвард шагнул рядом.

— Предательство редко останавливается на одном, — тихо сказал он. — Даже после смерти.

— Это он, — вдруг крикнул кто-то из молодых. — Это боярин! Гляньте — походка, рост… глаза!

Люди начали сходиться, медленно, полукругом, будто боялись подойти ближе. Кто-то плакал, кто-то пятился, кто-то тянулся рукой — и тут же отдёргивал её, словно от огня.

— Если ты Степан… — громко сказала женщина средних лет, выходя вперёд. — Скажи: как звали твою мать?

— Ульяна, — ответил он без колебаний. — Ушла с первым снегом, когда мне было двенадцать.

Толпа зашумела.

— А коня твоего первого? — спросил старик.

— Бурый. Утоп в половодье, — ответил Степан и вдруг сорвался: — Да что ж вы?! Живой я! Домой вернулся!

Словно плотину прорвало.

— Живой… — Боги милостивые… — Значит, не сгубили…

Кто-то заплакал навзрыд. Кто-то упал на колени.

Они двинулись к терему — все разом, будто боялись, что если остановятся, видение исчезнет.

Терем боярина стоял, как и прежде, — высокий, крепкий, сложенный из тёмных сосновых брёвен. Низкий подклет взирал на мир прищуренными очами узких окон, а над ним горделиво возносилась горница, убранная в кружево резьбы. Там, в искусном плетении узоров, в вечном хороводе сошлись ярые солнца, вещие птицы и лесные звери, закольцованные в бесконечную вязь бытия.

Крутая кровля, крытая серебристым тёсом, венчалась резным коньком — гордая конская голова замерла, вечно неся дозор над вотчиной. Широкое крыльцо, исхоженное и выглаженное до блеска за долгие зимы, ещё хранило в своих порах память о тяжёлой поступи хозяина.

Дверь распахнулась.

На крыльцо вышла жена Степана.

Она не сразу поняла. Сначала просто посмотрела — и замерла. Потом шагнула вперёд, словно не веря глазам.

— Нет… — прошептала она. — Нет, это не может быть…

Степан поднял голову.

— Марфа.

Её крик был таким, что у людей перехватило дыхание.

— Живой! — закричала она. — Степан живой!

Она сбежала вниз, спотыкаясь, прижалась к нему, рыдая, била кулаками в грудь — от боли, от счастья, от всего разом.

— Мне сказали, что ты мёртв! — сквозь слёзы. — Андрей сказал… брат твой… клялся, что видел тебя убитым!

Степан побледнел.

— Он солгал, — тихо сказал он. — Или хотел, чтобы я был мёртв.

Марфа вдруг побелела ещё сильнее. Рука легла на живот.

— Стёп… — выдохнула она. — Ой… больно…

Она согнулась, застонала, и крик уже был другим — первобытным, женским.

— Роды! — вскрикнула толпа. — Воды отходят!

— В избу её, скорее!

Марфа схватила его за руку с такой силой, что пальцы побелели.

— Не уходи… — прошептала она. — Не сейчас…

— Я здесь, — сказал он твёрдо. — Я никуда не денусь.

В доме всё завертелось в торопливой суете. Женщины помогали Марфе, поддерживая её во время родов. Они занялись очисткой пола, простынями, пелёнками. Родила Марфа быстро: девочка хоть и немного недоношенная, но крепкая и голосистая, цепко держалась за жизнь. Степан, глядя на дочь, едва сдерживал радость.

— Макар, — он пошатнувшись, обратился к одному из своих спутников, — помоги мне.

Макар подставил плечо другу. Степан поднял младенца кверху и с улыбкой сказал:

— Дочь — солнышко наше ясное, нарекаю Ириной, боярышнею Ириной Волковой.

Марфа ослабела, но с облегчением выдохнула — с ней всё было хорошо. Спутников разместили в комнатах терема, Мойра мылась отдельно, о ней заботились женщины, баня для возвращенцев — Степана, Эдварда и остальных — была приготовлена, трапеза накрыта, и к вечеру они позволили себе сон.

На следующее утро, когда первые солнечные лучи проникли сквозь узкие оконца терема, Степан, Марфа, Эдвард и Мойра собрались в большой горнице.

— Надо рассказать вам о плене, — начал Степан, голос сдержанный, но твёрдый. — Два дня мы были в драккаре после захвата нашей ладьи, а на третий нас затолкали в сарай, где мы встретили Эдварда. Мойру купили утром того дня, когда мы сбежали.

— Это был предательский план, — добавил Эдвард, — кто-то выдал наши пути, знал всё заранее. Цель — сломать нас, лишить дома, семьи, надежды.

Степан кивнул:

— Предательство было вокруг нас. Нас продали. Но мы выстояли. И теперь мы вместе.

Мойра тихо добавила:

— Я не простая девушка из Альбы. Я единственная дочь мормэра Мак Гилле-Бригте, правителя Гэллоуэя. И меня наверное не купили… Кто-то в замке отца предал… Меня держали в плену, а в тот день меня забрал с драккара, где меня прятали, брат конунга Дании — ярл Хокон… Конунг Свейн… он просил моей руки для своего брата у моего отца… Отец был против.

Эдвард встал, поклонился и посмотрел на неё твёрдо:

— Я