Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев Страница 20

Ключ от школьной двери я положила обратно в карман, потому что на полке ему не место. Полка — это его порядок, его кухня, его правила. Я вышла из лечебной, притворив дверь плотно, и пошла к себе в сторожку. Мне нужно было вымыть руки от его запаха и от запаха той женщины, чью тетрадь я только что держала. В сторожке было холоднее, чем в доме, и это мне нравилось. Здесь никто не дышал мне в затылок.

Я зажгла свою свечку, сняла куртку, повесила на гвоздь у двери. Саквояж мой стоял у стены, под рукой. Я открыла его, достала чистую тряпицу, положила на колено. Руки у меня дрожали — не от страха, от злости. Он стоял в моей лечебной, в чужой мне рубашке, и думал, что я уступлю, если он помолчит достаточно долго. Он ошибся. Я никогда не уступаю тем, кто молчит вместо извинений.

Я достала из саквояжа свою рабочую тетрадь, кожаную, без замочка, с загнутыми углами. Положила на стол, придавила пальцами. Записала три строки, как обещала себе: «Лина. Травница. Ушла. Я — не замена». Подержала перо над бумагой, прибавила четвертую: «Мара не любила, а я не отдаюсь». Закрыла. Положила рядом с ключом от школы. Два ключа, обе двери чужие, обе мои.

За стеной кто-то ходил. Я узнала шаги — тяжелые, неровные, с заминкой на третьем шаге. Марек. Он прошел мимо моей двери, не остановился, и шаги ушли в сторону детской. Я слышала, как он там постоял, как скрипнула половица под его весом, как он ушел обратно. Он не вошел к детям. Это было ново. Обычно он входит.

Я встала, вымыла руки в тазу, насухо вытерла. Надела чистую рубаху, ту, что привезла из дома, с вышитой у запястья мятой. Распустила волосы, переплела косу. Мне нужно было к утру выглядеть так, будто я спала, а не будто я только что держала чужую тетрадь и называла альфу в лицо тем, кем он был.

В дверь постучали. Негромко, сухими пальцами. Я узнала стук.

— Открыто, — сказала я.

Дора вошла без подноса. Это тоже было ново. Она всегда приходит с миской или кружкой, как будто ухаживает, а на деле проверяет. Сейчас у нее в руках ничего не было, кроме маленькой жестяной коробочки.

— Это от хозяйки, — сказала она и положила коробочку на стол. — Нашла в кладовой, когда перебирала крупу. Подписанная, гляди сама.

Я взяла коробочку. На крышке чернилами, мелким тем же почерком, было написано: «Таис. Не открывать до зимы».

Я положила коробочку обратно на стол, не открывая.

— Почему сейчас? — спросила я.

— Потому что он пришел и лег, — сказала Дора просто. — В первый раз с той ночи. Как лег — так я тебе несу.

Я посмотрела на нее. Она смотрела на меня, и в глазах у нее было что-то вроде уважения, а вроде и страха.

— Ты знаешь, что там? — спросила я.

— Нет, — сказала она. — Но Лина знала. Она эту коробку за неделю до ухода собирала.

Я накрыла коробочку ладонью. Ладонь у меня была холодная от воды, а жесть — тоже холодная. Два холода, и под одним из них лежала чужая тайна.

— Спасибо, Дора, — сказала я. — Иди спать.

Она пошла к двери, но на пороге обернулась.

— Ты ему не уступишь, — сказала она, не вопрос, а утверждение.

— Нет, — сказала я. — Пока он не перестанет командовать их снами.

Дора кивнула, как будто именно этот ответ и ждала, и ушла. Я слышала, как она спускается по лестнице, как закрывает за собой дверь на кухню. Дом затихал, только Мира ворочалась на своей кровати, да свечка моя оплывала на столе.

Я не открыла коробочку. Не сегодня. Сегодня я положила ее в саквояж, под чистую тряпицу, и застегнула ремень. Коробочка лежала у моего бедра, и я чувствовала ее сквозь кожу — маленькая, тяжелая, с чужим почерком на крышке. Лина знала, что я приду. Знала, что зима будет, и что мне понадобится то, что она спрятала. Только я пока не знала — что.

Я легла на узкую кровать, не раздеваясь, накрылась тулупом. За стеной Марек молчал. Дети молчали. Дора молчала. Только я не спала, и ключ от школы лежал у меня под рукой, на табурете, и саквояж с коробочкой стоял у стены, и я знала: завтра я встану, сварю кашу, перевяжу Лучику руку, которую вчера наспех перевязала, и пойду в лечебную работать. И в этой работе я ему не уступлю ни стола, ни полки, ни ночи. И если в жестяной коробочке лежит то, что меняет его право на детей, — я узнаю это первой. Не он, не круг, не Ирма Вольская. Я.

Я закрыла глаза. Свечка моя догорела, и в сторожке стало темно, и пахнуть от меня стало только мной — мятой, дубровкой и тем холодом, который я ношу с собой с того дня, как у меня отобрали школу.

Шаги в коридоре раздались задолго до рассвета, тяжелые, неровные, с той самой заминкой на третьем, которая выдавала альфу за версту. Я подняла голову от подушки, прислушалась. Марек прошел мимо двери, задержался у детской, как вчера, и снова ушел. Не вошел. Значит, ему сегодня нужно что-то другое, не дети. Значит, он идет ко мне.

Я встала, накинула куртку прямо на рубаху, сунула ноги в чистые портянки. Саквояж стоял у стены, я привычно проверила ремень — коробочка Лины лежала под тряпицей, на месте, я чувствовала ее сквозь кожу. Свечку жечь не стала, хватит и того света, что сочился из-под двери. Взяла тетрадь, ту, кожаную, без замочка, положила в карман куртки. Если он пришел спорить, я должна быть готова записывать, а не помнить.

Стук в дверь. Сухой, костяшками. Не Дора.

— Открыто, — сказала я.

Марек вошел. В рубахе, не в куртке, босиком, и от него пахло холодным деревом и тем особенным дымом, которым пропитались все его вещи. Он остановился у порога, не проходя, и я видела, как он смотрит на мою узкую кровать, на саквояж у стены, на ключ от школы, который лежал на табурете. Он считал мои вещи глазами, как считал бы чужой товар на ярмарке. Я не дала ему времени дойти до итога.

Он не ответил. Свечка в коридоре оплыла на пол-пальца, и я слышала, как за стеной спит младший, и как Мира ворочается на своей