Степной Волк и княжна Ирина - Регина Грез Страница 20

— Да будь она тебе взаправду жена, разве стал бы прилюдно позорить! Разве заставил бы заголяться перед толпой мужиков? Эх, ты… мышиная кровь! Тьфу!

— Как ты смеешь, собачий сын… — зашипел Давлет-хан.

— Пасть сомкни, вражина, я не отрок тебе, чтобы спускать брань! — Хованский поднялся из-за стола, погрозил ножом.

Короткая перепалка позволила Джанибеку собраться с мыслями.

— А что изменит вид её спины? — усмехнулся он в лицо Давлет-хану. — Может, ты украл девушку и приучал к послушанию.

Он поднял вверх ладони и устремил взор к небесам, призывая всех особенно прислушаться к дальнейшим словам.

— Великий Тенгри знает, я хотел покончить дело сейчас и покончить миром! Но если вы не способны договориться, завтра сойдетесь на конях. Кто останется в седле после первой сшибки — станет мужем Ириннэ. Я сказал последнее слово. Вы услышали.

Вот тут-то Давлет — хан и качнулся чуток назад, будто уже заглянул в завтрашний день и ничего хорошего в нем для себя не увидел. А Ирманкул улыбнулся — в первый раз пока шло мрачное застолье.

— А мое-то слово… мое желание… — встрепенулась Ирина.

— Нет у тебя никакого слова, женщина! — отрезал Джанибек. — Пока не родила мужу сына — ты никто!

Ирина вспыхнула, скинула ладонь Ирманкула с колена, вскочила с лавки. Хотела что-то гордое сказать, наткнулась на злобный взгляд Давлет-хана и безмолвно села на прежнее место. Так спокойнее, надежней.

И снова опустилась на её колено тяжелая ладонь, твердая от привычки упражняться с хушварской саблей. Длинный клинок имел обоюдоострый конец. Страшные раны наносил. Можно и колоть и рубить…

— Никому не отдам, — тихо сказал Ирманкул. — Сама же от меня не сбежишь?

— Это как духи рассудят, — пробормотала в ответ.

— Духи всегда на стороне победителя. Завтра я им докажу. И ты помни, что лишь я могу отвезти тебя на Жемчужную реку.

— Я помню-помню… — шептала покорно.

А потом сама положила холодную лёгкую ладошку поверх его руки на своем колене. Сердце неистово трепетало в груди.

«Он не может проиграть, не может… Он сбросит Небритое Идолище с коня и все будет хорошо!»

Не то свадебный, не то поминальный пир продолжался. Довольные гости чавкали, отрыгивали кумысом и бросали кости своим черноухим псам. Давлет–хан загнанным зверем озирался по сторонам, демонстративно правил кинжал на кожаном ремешке. Нехотя отвечал на вопросы Джанибека о здоровье Повелителя Степи и всех его многочисленных родственников.

Хованский первым из-за стола вышел, кивнул Ирине, приглашая следом. На сей раз Ирманкул отпустил, шепнув на ушко заветное словечко, а сам еще долго сидел, не касаясь яств, мерил взглядом Давлет — хана, будто раздумывая, сколько хвороста придется собрать на погребальный костер.

Ещё почему-то вспомнился тот давний, высокий и жгучий, который унес души матери и отца. Их тела положили рядом. Это неправильно, но Ирманкул был слишком мал, чтоб спорить с волей Чангатура.

А вечером на берегу мутной Бешкильки горел другой огонь — яркий и ласковый, как в домашнем очаге. Рядом на примятой траве лежала самотканая скатерть, на ней железный поднос с грубой росписью масляными красками, а на нём куски остывшей баранины в мисках, огромные плоские лепешки и бурдюк с кумысом.

Ирина впервые решилась попробовать традиционный напиток кочевников — отхлебнула глоточек из чаши Ирманкула.

Кумыс показался ей острым и кислым, похожим на пиво или домашнюю брагу. О последней она имела некоторое представление, в детстве проводила лето у бабушки, та угощала взрослых. Любопытная Иринка тоже тайком угостилась. Брр… бе-е!

Вот и теперь похожие ощущения. Но под пристальным взглядом Ирманкула сдержала эмоции.

— Не понравилось? — спросил Ирманкул.

— Это не женский напиток, — сказала Ирина. — И ты сегодня много не пей.

— Останься и присмотри за мной, — усмехнулся он. — Все равно в твоей избе ночевать нельзя. Давлет-хан сейчас на любую подлость способен, даже поджечь двор, а здесь мои люди на страже, змея не проскочит.

— Я останусь, — просто согласилась она. — Только ты должен выспаться. Завтра…

Ирина задохнулась от тревоги. Что новый день обоим принесет? Ирманкул обнял ее, привлекая к себе.

— Успокойся, джане. Ты же не думаешь, что я ему уступлю.

Он наклонился, чтобы поцеловать в губы, Ирина отодвинулась, перебила:

— Не зови меня так — джане… Чужое колючее слово.

— А как мне тебя называть ласково — скажи, — попросил Ирманкул.

Гладил её лицо жесткими руками, серые глаза потеплели. И завтра ему — милому и почти родному идти на бой с «Идолищем Поганым». Ирина едва слезы сдержала, проговорила со всхлипом:

— А… а почему тебя назвали Ирманкул?

— Это означает «сын воина». Но у меня есть и другое имя, — помолчав, сказал он. — Русское имя.

— Ну так скажи его, почему молчишь? Знаешь, что не отстану.

— А ты поцелуй и спроси.

Она с надутыми губами исполнила его просьбу. Потом не скоро удалось перевести дыхание.

— Ну… теперь… я хочу знать.

— Ты капризна, как царевна земли Сун… как любимая хатун Повелителя… как дочь реки, — каждое слово Ирманкул подтверждал горячим поцелуем.

— Жарко!

Ирина сбросила безрукавку, потянула тесемочки у ворота, чувствуя, как нижняя рубашка липнет к телу от пота. Ирманкул жадно смотрел на ее грудь под холщовой тканью, вспоминал утро в избе. Хорошее утро. А потом явился этот вонючий шайтан… кость ему в глотку!

— Я должен видеть, что он сделал с тобой. Повернись! — приказал Ирманкул.

— Что? — Ирина не поняла.

— Сними рубашку.

— Не буду, не надо… — протестовала она. — Зачем?

— Если слова его — пустое бахвальство, просто ссажу с коня. Но если Давлет-хан причинил тебе боль, он умрёт.

— А тебе что будет за это? Он ведь какой-то там важный чин… — испугалась Ирина.

— Не важнее пыли под моим сапогом, — сказал Ирманкул. — И Чангатуру он как заноза в пятке, потому и отправил в Саркел, чтобы не поднял смуту.

— Ты совсем-совсем не боишься? — спросила Ирина побелевшими губами.

— Завтрашнего поединка? Хах! Я — мужчина. Я сын воина и меня учили быть воином, сколько помню себя. Другого ремесла для меня нет. Так чего бояться? И ты должна спать спокойно. Завтра я докажу свое право тебя забрать.

«Вот утешил, так утешил…»

— А я — никто, пока не родила —