Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина Страница 2

И тогда издалека пришёл голос. Женский, незнакомый, не похожий ни на тётю Глашу, ни на кого из живых, но такой, что веришь ему сразу и без спора. Тёплый и огромный, как всё лето, собранное в одно-единственное слово.

— Вставай, дочка, — сказал голос. — Заждались тебя.

Меня. Заждались меня. За всю жизнь меня не ждал никто, это я ждала и встречала других. Я хотела возразить, что вышла, верно, ошибка, что я своё отжила честно и тихо и добавки не прошу. Но вместо слов в грудь мне вошёл воздух, холодный, чистый, незнакомый, пахнущий хвоей, талым снегом и ещё чем-то, диким и живым, чему я тогда не знала названия.

Я открыла глаза.

И глаза эти были не мои.

Глава 2

Чужие руки

Небо надо мной было чужое. Слишком высокое, слишком чистое, без единой нитки проводов, без белого следа от самолёта, без того грязноватого городского зарева, к которому я притерпелась за полвека. Просто синь, глубокая и холодная, и в ней покачивались верхушки огромных, каких-то нездешних сосен.

Я лежала на спине, на сырой земле, и первым делом, по старой привычке, не шевелилась. Этому меня выучила ещё война: очнулась в незнакомом месте, не дёргайся, сперва слушай и думай, а уж потом двигайся. Под спиной была прелая хвоя и холод, что полз сквозь тонкую байку. Пахло смолой, мокрой корой и снегом. Где-то высоко одиноко вскрикнула птица незнакомым голосом, и снова стало тихо. Так тихо, как в городе не бывает никогда.

Я подняла руку к лицу и забыла, как дышать.

Рука была не моя. Молодая. Гладкая, крепкая, с ровными чистыми ногтями, без единого старческого пятна, без вздутых вен и узлов, что копились на моих руках девяносто лет. Я пошевелила пальцами. Они послушались легко, без той утренней тугости, к которой я давно привыкла, как к ворчливой соседке. Этой чужой рукой я потрогала своё лицо, и лицо тоже оказалось чужим: тугая щека, гладкий лоб, мягкие губы. Тяжёлая коса сползла с плеча и легла мне на грудь, длинная, густая, тёмная. Таких волос у меня не было даже в девичестве.

Я села. Легко, одним движением, без кряхтенья, без хруста в пояснице, без той долгой работы, в какую давно превратилось для меня простое вставание. Спина не болела. Колени не ныли. В теле не было ни одной из тысячи мелких болячек, что я уже считала частью себя.

За девяносто лет я, чего греха таить, нет-нет да и мечтала сбросить десяток годков. Но не до такой же степени. И не таким манером.

— Это что ещё за новости, — сказала я вслух, чтобы услышать собственный голос.

Голос тоже был чужой. Молодой, чистый, грудной. Я ущипнула себя за руку, крепко, по-настоящему. Стало больно. Значит, не сон.

Я поднялась на ноги, и ноги держали меня ровно и крепко, будто и не было тех лет, когда я ходила по стенке. Высокая стала, выше прежнего. На мне был мой байковый халат, тот самый, в цветочек, в котором я опустилась в кресло передохнуть, и стоптанные тапки на босу ногу. Смех и грех. Молодая девка посреди дикого леса, в старушечьем халате и тапочках.

А лес и вправду был дикий. Я повернулась кругом, оглядывая его трезво, как привыкла оглядывать всякое новое место. Сосны стояли стеной, огромные, в три обхвата, каких под Калугой отродясь не видали. Меж стволов синели горы. Ни дороги, ни тропы, ни столба, ни проводов. Воздух был такой чистоты, что им почти больно было дышать. И холодно. По-настоящему холодно, тем сырым лесным холодом, что забирается под одёжку и уходить не спешит.

Рай это или не рай, я рассудить не взялась. Но если рай, то в раю отчего-то знобит, тянет с гор стужей, а под ложечкой уже знакомо посасывает. Голод и холод я узнала бы из тысячи. А раз так, о высоком порассуждаем после. Сперва живое: не замёрзнуть, найти воду, найти укрытие, понять, кто тут водится и кому я могу прийтись по зубам.

Голос я, конечно, помнила. Тёплый, огромный, как лето. Вставай, дочка, заждались тебя. Кто-то привёл меня сюда и зачем-то, видно, я тут понадобилась. Только богиня, или кто она там, одела голую бабку не богаче, чем я одевалась сама, и совета на дорогу не оставила. Стало быть, выкручиваться, как всегда, своим умом.

— Ну спасибо, мать, — сказала я небу. — Удружила.

Небо не ответило. А вот лес ответил.

Снизу, оттуда, где меж сосен тянуло слабым горьким дымком, которого я сперва не заметила, донёсся звук. Тонкий, высокий, оборванный. Я замерла и вся обратилась в слух, как обращалась всю жизнь, стоило в детдоме ночью пискнуть кому-то из малышей.

Где-то внизу плакал ребёнок.

И я, девяноста лет от роду, мёртвая старуха в чужом молодом теле, в халате и тапках, посреди ледяного дикого леса, не раздумывая ни секунды, пошла на этот плач. Потому что на детский плач я ходила всю свою жизнь. А смерть, как выяснилось, в этом деле ничего не поменяла.

Глава 3

Дитя на холодном камне

Спускаться в халате и тапках по сырому склону, заросшему мхом и палым лесом, удовольствие небольшое. Тапки разъезжались, под ногами хрустел валежник, влажный холод лез под полы. Но плач звал, и я шла, цепляясь за стволы той молодой, незнакомой мне ещё силой, что была теперь в моих руках. Дым становился ближе, горький, не печной, а тот особый дым, что бывает от большого открытого костра, какой жгут не ради тепла, а ради дела.

Лес расступился, и я вышла к поляне, от вида которой у меня внутри похолодело раньше, чем от стужи.

Посреди поляны стоял камень. Большой, плоский, тёмный, в бурых подтёках, на которые я постаралась не смотреть пристально, потому что и без того поняла, что это за подтёки. Вокруг чернели остывшие кострища, торчали воткнутые в землю шесты с пучками перьев, висели на ремешках кости, белые, обглоданные. От всего этого места несло страхом, старой кровью и древней, тупой, нерассуждающей жестокостью, какой я, казалось, нагляделась на своём веку. А вот поди ж ты.

Людей не было. Ушли. Утоптанный снег