Наследница пророчества - Анали Сбрана Страница 2

Слезы покатились по ее впалым щекам, обжигая потрескавшиеся губы, по мере того как горечь сменялась скорбью о том, что могло бы стать самым благодатным и почетным путем, на который жрица Эха могла бы надеяться.

Но все пошло прахом.

Ни она, ни ее сестры так и не увидели во сне этого младенца. Они постились сто лет, день за днем истово молясь, чтобы подготовить свои тела стать достойным сосудом для единственного по-настоящему важного видения. А затем они собрались в храме, зажгли свечи и запели гимн.

Только вот видение так и не пришло.

Дни тянулись неделями, недели — месяцами, и стало ясно: мало того, что то видение не сбылось, так не было и никаких других.

Будь то жрицы, чей Дар давал им не больше знаний, чем то, упадет ли монета орлом или решкой либо пойдет ли дождь на следующий день, или жрицы с такой силой, что они привыкли предвидеть смерть каждого встреченного ими человека или исход войн, которые начнутся еще нескоро после их смерти, — все их видения прекратились, словно украденные каким-то мстительным богом.

Тогда их пост, который должен был завершиться пиром с началом приветственного ритуала, затянулся.

Прошло двадцать три года с тех пор, как пост должен был закончиться.

Индиговый свет вспыхнул за веками Ниры, но она не открыла глаз и не сбилась в своем хоре, когда последняя комета пронеслась по небу над ними, точно так же, как Нира видела в своем видении, первом за два десятилетия.

Свет цвета индиго угас, ночь перетекла в день, а она все пела.

Несколько сестер упали, рухнули, их глаза больше никогда не откроются, последние силы были потрачены. И все же те, кто остался, молились, громкость не менялась. Ибо их голоса слились с голосами тысяч тех, кто был до них, и отражались эхом, бесконечные.

Наконец, когда последняя свеча, свеча Ниры, догорела сама собой, раздался крик, поскольку видение охватило умы каждой оставшейся жрицы, ставшей его свидетелем.

Это видение, явь наяву за их закрытыми веками, было не о будущем, а о прошлом.

Двадцать три года назад родился Обещанный Наследник, спасение мира, чтобы перезапустить Круговорот Сезонности.

Но младенец родился неправильным.

У нее не было заостренных ушей. Не было и следов той темной магии, которой должен был обладать ребенок. Мать при рождении Наследника должна была испустить дух в тот самый момент, когда младенец испустил первый крик. Ибо Наследник отличался от всех остальных детей. В нем была магия, как и у многих, но эта магия не давала видений, не наделяла ребенка способностью создавать инкры, способные выманить жизнь из замерзшей земли или растянуть горсть воды, чтобы утопить жажду целой семьи… Магия ребенка была совершенно исключительной, ибо только Наследник Пророчества обладал силой самой Смерти. Она была гнилой, мерзкой, антитезой всему живому. И пока ребенок не научился контролировать свою темную силу, ему суждено было убить всех, кого он любит.

Мать при рождении должна была лишиться жизни, и тем не менее она яростно прижала младенца к груди. Бессильные крики ребенка утихли, пока единственными звуками в видении были шепотом исполняемая колыбельная и возню сосущего грудь младенца.

Ибо, хотя каждый Наследник до этого знал лишь смерть при своем рождении, этот не мог получить доступ к своей магии.

Наследник Пророчества родился в проклятом человеческом царстве, Пустом Царстве, где магия существовать не могла.

Часть первая

Туман

ГЛАВА 1

Подхваченный соленым ветром, гимн, призыв к борьбе, праведная песня протеста разносились по всей площади. Одра Эверс стояла среди толпы разгневанных женщин, ее голос сливался с общим хором, ибо эту балладу она знала хорошо. По мере того как песня нарастала, их тела сливались воедино, превращаясь в многоголовое чудовище — и это было к месту, ведь ярость эта казалась чудовищной.

Еще одна Ночница жестоко убита, как и многие другие, — ее имя пополнило длинный список жертв, оставленных гнить в могилах без суда и следствия. Женские плакаты с протестами, наспех разрисованные дерзкими словами и лозунгами, которые не сходили у них с языка с самого детства, хлопали и трепетали на ветру. Одра крепко сжимала свой плакат, благодаря перчатки за то, что они спасали ее пальцы от замерзания.

Они кричали на Береговую Стражу — стаю мужчин в доспехах из исцарапанной кожи и с дубинками, которые они любовно называли полицейскими палками, вставших между армией секс-работниц, их близкими, обеспокоенными горожанами и матросами, занятыми погрузкой кораблей припасами, которых должно было хватить до их следующих пунктов назначения — куда-нибудь подавно от маленького, незначительного городка Соленая Лощина.

Матросы по большей части игнорировали их, так как уже накануне вечером отведали главных достопримечательностей города — борделей и таверн, усеивавших причал, — и теперь были готовы подняться на борт своих кораблей и оставить этот городок позади. Береговая Стража, многие из членов которой были приезжими, присланными из столицы для поддержания порядка в небольших, не имеющих значения городах, напротив, огрызалась, встречая праведный гнев женщин уничижительными колкостями и оскорблениями.

Береговую Стражу не волновало, что во время работы была убита еще одна Ночница; они не расследовали ни единого дела за все двадцать три года жизни Одры, да и, судя по словам ее старших, не делали этого и раньше.

По их мнению, несмотря на то, что их призванием была защита каждого гражданина в этом городе, мертвая проститутка была сродни бродячей собаке, забитой до смерти в переулке.

Толпа качнулась назад, когда один из стражников Береговой Стражи вытащил свою дубинку и ударил женщину по плечу. Одра отступила назад, но сумела удержаться на ногах.

— Не поддавайтесь на провокации! — крикнула она, но, конечно, кто-то, обуреваемый праведной яростью, отпрянул назад и смачно плюнул в жестокого стражника. Пока тот усмехался, вытирая щеку, его приятель шагнул вперед и ударил женщину дубинкой по челюсти.

Она рухнула.

Другой стражник поднял дубинку и размашисто ударил в толпу, не заботясь о том, кто стоял на пути и какой ущерб он наносит.

Мирный протест взорвался бунтом юбок и кулаков.

Наконец взгляд Одры отыскал женщину, которую она искала.

Мать ее дорогой подруги, некогда гордая женщина с едким остроумием и смехом, который был слышен с улицы, теперь представляла собой лишь бледную тень прежней себя, чей смех затих со смертью собственной дочери, зарезанной скрывшимся с приливом матросом пять лет назад. Несмотря на это, мать Фиеры по-прежнему с легкостью пробиралась в первые ряды протестующих.

— Эилисса, нет! — завопила Одра, но ветер унес ее