Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев Страница 2

Он не двинулся. Я сняла с крюка фартук, свернула, положила поверх корней. Сняла со стены связку сушеных трав, перетянутую бечевой. Пальцы помнили, как он подарил мне эту бечеву в первую зиму, сказал, что вольная бечева крепче купленной. Я тогда поверила.

— Лада, — сказал он, и я услышала в его голосе не приказ, а что-то хриплое, чего раньше не слышала. — Не делай этого при мне.

— Ты пришел в мою траворезную, — ответила я. — Здесь я работаю. Здесь я решаю.

Я закрыла сундук, накинула замок, ключ положила в карман фартука. Подняла сундук одной рукой. Он был тяжелый, и я знала, что завтра донесу его до ворот сама, без стражи, без денег, без чужого имени. Под кожей на запястье снова стало горячо, и я не отняла руки, а только крепче сжала край сундука.

Дверь траворезной осталась открытой. В коридоре пахло холодным камнем и чужими духами, и я впервые шла по этому коридору как человек, у которого есть куда уйти.

Сундук бил по бедру на каждой ступеньке, и я останавливалась у каждой двери, чтобы перехватить ремень поудобнее. Коридор был чужой: те же каменные стены, те же медные держатели для факелов, но свет стоял не там, где раньше, и тени падали не так, как привыкли мои глаза.

Дверь в его кабинет была открыта. Я не хотела туда заходить. Но я обещала себе, что заберу свои бумаги и свою травницкую печать, которую хранила в нижнем ящике его стола, потому что в траворезной было слишком сыро.

Я остановилась на пороге.

В кабинете горел камин. У стола стояла Вера Северова, спиной ко мне, в сером платье с узким серебряным поясом. Она перебирала бумаги — мои бумаги, рецепты, которые я писала для дома Ардена, — и складывала в кожаную папку.

— Положи на место, — сказала я.

Она обернулась. Лицо у нее было мягкое, круглое, с ямочками у рта, и я шесть лет смотрела на эти ямочки за ужином и думала, что они означают доброту. Теперь я знала, что они ничего не значат.

— Ты же уходишь, — сказала она. — Зачем тебе старые записи?

— Я их писала. Они мои.

Она убрала папку за спину. Не быстро, не нервно, а так, как убирают чужую чашку со стола.

— Глеб просил меня разобрать бумаги, — сказала она. — Ты ведь не хочешь, чтобы совет увидел лишнее.

Я поставила сундук на пороге, шагнула в кабинет и забрала у нее папку. Она не успела сжать пальцы. Папка была тяжелая: листы, на которых я писала дозы и сроки для раненых Ардена, для рожениц его стаи, для стариков, которых он привозил ко мне по осени.

— Лишнее — это твой голос в моем кабинете, — сказала я. — Уйди.

Она посмотрела на меня долго, и я увидела, как за ямочками проступило что-то жесткое, похожее на тонкий лед.

— Ты делаешь ошибку, — сказала она. — Совет не любит, когда уходящая жена забирает хозяйские записи.

— Эти записи мои. Они не хозяйские. Внизу каждой страницы моя печать, попробуй отнять.

Я положила папку в сундук, поверх рецептов, и закрыла крышку. Вера стояла у стола и не двигалась. Тогда я поняла, что она не звала стражу: совет уже все сделал за нее, а бумаги должны были стать доказательством, что я забрала чужое.

Я подняла сундук. Плечо отозвалось болью, но я не подала виду.

— Если твоя папка была для совета, — сказала я, не оборачиваясь, — передай совету вот что: утром в шесть у ворот я жду разводной записи. Если записи не будет, я ухожу с сундуком, и это будет самый тихий скандал, который Ардену не пережить. Стая увидит, что альфа не смог удержать жену даже в собственном доме.

В камине треснуло полено. Я вышла в коридор, не оглядываясь, и на этот раз ступеньки не показались мне тяжелыми.

У лестницы в траворезную я остановилась, потому что увидела Марту.

Она стояла у двери своей комнаты с узлом в руках, и узел был собран так, как собирают люди, которые давно решили уйти.

— Ты куда? — спросила я.

— С тобой, — сказала она. — Если возьмешь.

Я посмотрела на нее. У нее было красное лицо и сжатые губы. Я знала, что она плакала не обо мне, а о своей пекарне, которую мечтала открыть шесть лет и не открыла.

— Возьму, — сказала я. — Укладывай посуду и бери свою крупу. Больше у стаи я ничего не беру.

Она кивнула и нырнула в комнату. Я поставила сундук у стены, прислонила к нему спину и впервые за этот длинный вечер выдохнула. За стеной кто-то ходил, тяжело и раздраженно, и я узнала шаг Глеба. Он не вошел. Он прошел мимо, и на этот раз не остановился у моей двери.

В кармане фартука лежал ключ от траворезной. Я сжала его, и под кожей на запястье снова стало горячо, и я впервые подумала, что если вязь когда-нибудь спадет, я не буду жалеть.

Я сошла вниз и забрала из нижнего ящика его стола свою печать — кожаный футляр, вензель, который я вырезала сама в первый год после свадьбы. Он сидел за столом и смотрел, как я открываю ящик без спроса. На столе под его локтем лежал свежий конверт с красной сургучной печатью совета. Верхнюю строку я успела прочитать прежде, чем он накрыл конверт ладонью: «О разводе и возвращении жены».

— Тебя вызывают в совет, — сказала я. — Зачем?

Он поднял голову, и я увидела, как за его глазами мелькнуло что-то темное. Не за меня. За себя.

— Они хотят, чтобы я вернул тебя до рассвета, — сказал он тихо.

— А ты?

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я не знаю, как вернуть тебя так, чтобы ты не ушла снова.

Это было честно. Впервые за шесть лет он сказал мне честно. И впервые за шесть лет мне от этого не стало легче.

— Тогда не возвращай, — сказала я. — Отпусти.

Я вышла из кабинета, и Марта пошла за мной с двумя узлами: в большом была моя чугунная ступка, которую я подарила ей на именины два года назад. Мешок с крупой она привязала к спине. У нее дрожали руки — не от холода, от страха. Она шесть лет прожила в доме альфы и теперь уходила со мной, не спросив разрешения. Я знала, что совет ей этого не простит.

— Если передумала, оставайся, — сказала я. — Я не обижусь.

— Я не передумала, — сказала она. — Я всю жизнь пекла для чужих людей. Хочу