Душа мавки - Ева Бран Страница 2

Меня потащили с пригорка, прочь от костра, к лесной полосе, где кусты гуще. Я упёрлась ногами, но земля была мокрой, податливой. Сапог скользнул, и я упала на колено. Кто-то дёрнул за волосы так, что у меня из глаз брызнули слёзы.

Я попыталась вспомнить став, который Ведагор называл «Тихая тьма», чтобы люди прошли мимо и не увидели. Но для става нужно дыхание и ровная, спокойная мысль. А у меня в горле уже стоял крик, а сердце в груди трепетало от страха.

- Где дощечки? - спросил он, наклоняясь. – Где знаки?

Я молчала. Потому что, если скажу они пойдут в лес. Они полезут туда, куда нельзя. Они разорвут тропы, и из Нави полезет такое, что деревня станет могилой.

Он ударил меня ладонью по лицу. Не сильно – пробно. Как проверяют, сломается ли ветка. Щёку обожгло, в ушах зазвенело.

- Говори, - сказал он уже с неприкрытой злобой в голосе.

Я сплюнула кровь в траву.

- Нет.

И тогда он перестал быть человеком. С него как будто сняли личину, и вылезло то, что сидело у него внутри: мерзкая уверенность, что ему всё можно, потому что он сильнее и потому что вокруг – свои.

Меня повалили на землю. Запах мха, сырой земли, прошлогодней листвы –всё смешалось с человеческим потом и брагой. Колючая сухая трава впилась в ладони. Кто-то держал мне руки над головой, выворачивая плечи так, что суставы хрустнули. Я закричала, но лес молчал. Лес не вмешивается в людское, пока не попросят правильно.

Он навалился сверху. Тяжёлый, горячий, чужой. Его дыхание обжигало шею. Я почувствовала, как грубая ткань рвётся, как трещит нитка на вороте. Холодный воздух ударил в грудь, и мне стало стыдно, но не перед ним, а в первую очередь перед собой, перед землёй, перед Ведагором, перед теми знаками, что лежали у меня возле сердца.

Я пыталась вывернуться, укусить, ударить коленом, но меня держали крепко. Меня держали так, будто я зверь, которого надо приручить. Боль пришла не сразу. Сначала было оцепенение – как зимой, когда заходишь в ледяную воду: тело не верит, что это происходит с ним. Потом – резь, тупая, глубокая, будто меня раскалывали изнутри деревянным клином. Я стиснула зубы так, что челюсть свело, и всё равно застонала.

Он шептал мне что-то в ухо: грязное, ласковое, но это воспринималось, как мерзкая гниль, что коснулась кожи. Я не слышала слов. Я могла уловить только смысл: «Ты – ничто. Ты – моя».

Где-то рядом кто-то хохотнул. Кто-то сказал: «Покажи ей». Кто-то плюнул в сторону. Я перестала быть Ариной. Я стала телом, которое ломают. Я стала вещью, которую хотят вскрыть, словно сундук, и вынуть оттуда то, что не им принадлежит.

Когда всё кончилось, я лежала, не чувствуя ног. Мир качался. В небе над кустами проплывали серые клочья облаков. И мне показалось, или я правда увидела, что между ними проступает чёрный глаз. Он глядел, но ничего не делал.

Он поднялся, застёгивая пояс, и пнул меня носком в бок.

- Ну? – спросил пренебрежительно. – Где руны?

Я рассмеялась. Понимала, что нельзя плакать. Нельзы показывать этим тварям слабость. Нельзя сейчас сдаваться на милость шакалам, потому что, если я умру прямо здесь, на этой стылой земле, они всё равно найдут дощечки, вывернут мою рубаху, обшарят меня, пойдут дальше.

- Не дам, - прохрипела я.

Он наклонился, схватил меня за волосы и потащил, волоча по земле. Грудь и живот жгло, ноги цеплялись за корни. Кожа на спине содралась. Я чувствовала, как по позвоночнику течёт тёплое, липкое. Лес наконец-то зашептал, возмущённый жестокостью людей. Ветви деревьев скрипнули, вдали прокричал ворон.

Меня тащили к воде. Озеро было близко, и от него тянуло сыростью и холодом.

- В воду её, - сказал кто-то. – Чтоб язык не развязала.

- Чтоб не вернулась, - добавил другой.

Меня подняли и швырнули, словно мешок с картошкой. Я ударилась о поверхность озера всем телом. Холод вошёл мгновенно, до костей, до сердца. Воздух выбило из лёгких. Я пыталась вдохнуть, но вдохнула воду. Она пошла в горло, в нос, в лёгкие, и в голове вспыхнули белые искры.

Я барахталась. Я хваталась за пустоту, но вода безжалостно тянула вниз. Надо мной расплывалось серое небо, обрамлённое чёрными силуэтами людей. Они стояли на берегу и смотрели, как тонет то, что им мешало. Я увидела их лица и запомнила каждое. Запомнила, чтобы потом найти.

Когда лёгкие разорвались болью, и в груди стало пусто, я вдруг услышала под водой не человеческий звук. Как будто по дну озера кто-то провёл когтем.

Знак.

Ведагор рассказывал: на некоторых местах старые ведуны ставят «венец», чтобы держать то, что нельзя выпускать. Печать ложится в воду и в землю, как узор, и мир вокруг неё становится крепче.

Я почувствовала этот узор кожей, которой уже почти не было. Он был тёплый и холодный одновременно. Он напоминал руку, что держит ребёнка над пропастью: крепко, но без жестокости.

И тут во мне поднялось то, чего я раньше не знала. Обида – это не чувство. Обида – это сила. Чёрная, густая, вязкая. Она просачивается в кровь, если кровь ещё есть. Она цепляется за кости, если кости ещё твои. Она шепчет: «Не уходи. Не отпускай. Вернись. Возьми».

Я умерла и не умерла.

Тело перестало бороться. Я провалилась вниз, в темноту. И в этой темноте я увидела себя – не девкой, не ученицей, а чем-то другим. Водоросли вокруг меня шевельнулись, словно густые волосы. Рыбы шарахнулись, будто от хищника. Вода стала моей кожей. Мой крик – пузырями. Мои мысли – холодом. Я стала тем, что живёт между Явью и Навью.

Мавкой.

Я поднялась из глубины благодаря обиде. И первое, чего я захотела, было простое: тянуть. Тянуть на дно. Тянуть до тех пор, пока чужие глаза не станут такими же пустыми, как мои.

Я направилась к берегу, и тут вода расступилась. В озеро вошёл человек. Не так, как обычно люди заходят – шумно, рассыпая брызги. Он вошёл так, будто вода сама расступалась перед ним, признавая. Я узнала его по силе раньше, чем по облику: запах полыни, дыма и старого дерева. Горечь, которая лечит.

Ведагор.

Он стоял по колено в воде. Седые волосы прилипли к вискам, плащ тянулся мокрой тяжестью, а глаза были такие, в которые я в детстве боялась смотреть: в них было слишком