Агроном друид графиня - Виктория Крафт Страница 2

домой. Но были и недовольные. Я заметила их сразу: в стороне, у забора, стояли трое мужиков. Один из них, высокий и сутулый, с седыми космами и тяжёлым взглядом, смотрел на меня исподлобья. Я узнала его — это был Хенрик, старый мельник, который когда-то держал ветряную мельницу за холмом. Рядом с ним стояли двое его сыновей, такие же хмурые. — Скажи, графиня, — громко произнёс Хенрик, и толпа притихла. — Ты теперь наша хозяйка. А старый граф был нам как отец. Он нас не притеснял, налоги не драл. Чего нам ждать от тебя?Я почувствовала, как Бриония напряглась у меня на плече. — Я не собираюсь драть налоги, — ответила я спокойно. — Я здесь выросла. Я знаю, что такое голод. Я знаю, что такое работать на истощённой земле. И я здесь, чтобы помочь. — Помочь? — Хенрик хмыкнул. — Чем? Сказками про пшеницу? Мы тут всю жизнь рожь сеем. И ничего, жили. — Жили, — согласилась я. — Но можно жить лучше. Он ничего не ответил, только скрестил руки на груди. Его сыновья переглянулись. Толпа зашепталась. — У кого ещё есть сомнения? — спросила я, обводя людей взглядом. Никто не вышел вперёд, но я видела сомнение в глазах многих. Они ждали от меня дел, а не слов. И я собиралась дать им дела. — Покажите мне поля, — сказала я. Мы пошли за деревню. Я шагала босиком по меже, чувствуя, как земля отзывается на мои шаги. Она была уставшей. Не мёртвой — но уставшей. Из неё выжали всё, что можно, и ничего не вернули. Хенрик шёл следом и что-то ворчал себе под нос, но я не обращала внимания. Я опустилась на колени прямо в поле, прижала ладони к серой, потрескавшейся почве и закрыла глаза. И позвала.Дар отозвался сразу — глубокий, мощный, как никогда. Я больше не просила землю — я приказывала. Я звала воду из глубины, и она откликнулась — влага заструилась под землёй, наполняя пересохшие поры. Я звала червей — и они поползли, возвращаясь в почву, которую покинули. Я звала животных — и из леса вышли кабаны, барсуки, кроты, чтобы рыхлить землю, перемешивать её, насыщать жизнью. Люди стояли у края поля и молчали. Они видели, как серая земля темнеет, становится рыхлой и жирной. Как из-под моих ладоней расползается волна плодородия. Как пахнет влагой, жизнью, чернозёмом. Я работала весь день. Когда солнце начало клониться к закату, я поднялась с колен, отряхнула ладони и огляделась. Передо мной лежало новое поле — не истощённая пустошь, а живая, дышащая земля. Чернозём. Настоящий, глубокий, готовый родить. — Вот, — сказала я, поворачиваясь к людям. — Теперь здесь можно сеять. Они молчали. А потом Берта вдруг заплакала — тихо, беззвучно, и утёрла слезы рукавом. — Никогда, — прошептала она, — никогда такого не было. Ты... ты святая, Верба. — Я друидка, — ответила я. — Это моя работа. Я обвела взглядом толпу. Хенрик стоял всё там же, у края поля, и молча смотрел на жирный чернозём. Его лицо было неподвижным, но я видела, как дрогнули его губы. Он ничего не сказал — но и возражений больше не было. Ни от него, ни от других. Вечером я снова собрала людей у колодца. Теперь они смотрели на меня иначе — не просто как на дочку Брана, не как на студентку Академии, а как на хозяйку. На друида. На ту, кто может изменить их жизнь. — Я научу вас, — сказала я. — Я привезла семена пшеницы. Настоящей. Она родит на этой земле. Я покажу, как сеять, как ухаживать, как собирать. И через год у вас будет хлеб. Белый хлеб. Люди зашумели, загалдели, и я видела, как загораются их глаза. А я стояла и думала: вот оно. То, ради чего я стала друидом. Не ради титулов, не ради денег. Ради этого.

Глава 2.

Утро началось с того, что Рута разбудила меня раньше петуха. — Вставай, — прошептала она, тряся меня за плечо. — Ты обещала. Я села на кровати, пытаясь разлепить глаза. За окном только-только начинало сереть, и наш золотистый горлопан ещё не подавал голоса. Рута стояла рядом, уже полностью одетая, с корзиной в одной руке и маленьким ножом в другой. — Обещала что? — пробормотала я, хотя прекрасно помнила. — Показать новые травы. Ты в прошлом году говорила, что в столице узнала много новых растений. Я ждала целый год, Верба. Целый год! Я вздохнула и спустила ноги с кровати. Спорить с Рутой в вопросах трав было бесполезно. Она теперь вела школу, учила детей грамоте и заодно собирала и продавала травы — её сборы покупали даже в Тархове. И её интерес к новым знаниям был ненасытным.— Ладно, — сказала я, натягивая сапоги. — Дай хоть хлеба кусок взять. — Я уже взяла, — она протянула мне краюху, завёрнутую в чистую тряпицу. — И сыр. И воду. Пошли, пока солнце не встало. Лес встретил нас прохладой и влажным запахом мха. Солнце ещё не поднялось над кронами, и трава была серебристой от росы. Я шла босиком — после городских мостовых и академических полов земля казалась особенно живой, тёплой, родной. Рута шагала рядом, и её глаза горели тем самым знакомым мне огнём, который бывает только у тех, кто по-настоящему любит своё дело. — Смотри, — я остановилась у замшелого пня и показала на маленькое растение с мелкими сиреневыми цветками. — Это дикий тимьян. Он здесь не рос раньше, но я заметила его в прошлый приезд. Помогает от кашля, заваривать с мятой. — Дикий тимьян, — повторила Рута, доставая из корзины берестяной лист и уголёк. Она всегда носила их с собой — привычка, оставшаяся с тех времён, когда мы делали её первый травник. — А где именно ты его нашла?— У старой ели, в низине. Там влажно, и он любит тень. Она быстро записала что-то корявым, но разборчивым почерком и сунула лист обратно в корзину. Мы пошли дальше, и я показывала ей травы, которые узнала в столице: кровохлёбку, что помогает при ранах, зверобой — тот самый, что мы собирали в Ольховке, но здесь он рос гуще и пах сильнее. Рута слушала, записывала, срывала по листочку для своего бесконечного травника. Но чем дальше мы уходили в чащу, тем