Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев Страница 19

Пока он писал, я стояла у окна и смотрела, как Лют у задней калитки переминается с ноги на ногу. Сапоги с красным кантом он держал под мышкой. Я подумала, что Степка уже нет дома, и Люту придется возвращаться ни с чем.

Глеб кончил писать, дал чернилам подсохнуть и протянул мне лист. Я глянула: адресовано хранительнице Марьяне, печать альфы, и в конце — короткая приписка: «Прошу без совета. Это мой брак и мой развод». Приписка была лишней по уставу, и именно поэтому она была честной.

— Отправишь? — спросил он.

— Отправлю через Марту к утреннему обозу. Не через конного, через обозный. Обозный идет медленнее, но его никто не перехватывает.

Он кивнул, встал, и тут же забыл про свой клинок, прислоненный у двери. Я подняла его за рукоять и подала ему, не касаясь руки.

— Ложись в Моховой, — сказала я. — Не уезжай ночью. Утром поедем к воротам вместе. Марьяна должна застать нас обоих на ногах, иначе совет опять скажет, что один из нас был не в себе.

Он посмотрел на меня так, словно я только что сказала ему по-немецки. Потом понял.

— Вместе, — повторил он.

— Вместе — это не вместе в постели, Глеб. Это вместе у ворот, на холоде, при твоих людях и моих подписях. Если ты решишь, что это слишком, скажи сейчас, я поеду одна.

Он не сказал. Повесил клинок на пояс, натянул плащ у двери, обронив при этом мой запасной ключ с гвоздя у косяка — я забыла его там утром. Поднял и положил на стол.

— Это твой, — сказал он.

— Это мой, — согласилась я.

Он вышел, и я услышала, как скрипнула задняя калитка, и Лют наконец-то ушел. Свеча догорела до половины, и я поняла, что у меня в руке кружка с мятным отваром, остывшая так, что палец обжигает.

Я загасила свечу пальцами, обожглась о собственный воск и выругалась вполголоса. Марта всегда говорила, что я в работе забываю себя, и была права: кружка уже ледяная, а я только сейчас поняла, что держу ее. Отставила, достала из сундука чистый лист и переписала реестр долга набело, без помарок. Почерк у меня мелкий, ровный, лекарский — таким удобно писать рецепты, а не долговые расписки.

В реестре шесть лет: чистые травы для дома, роды для двух советниц, три ночи у постели старой Арденши, матери Глеба, когда она уходила. За ночь с Арденшей мне платили серебром, но в реестр я вписала только травы и время. Совет не любит, когда женщина считает ночи у постели свекрови, мне этого не простят.

Марта вернулась, и я услышала, что она не одна. Шаги тяжелые, мужские, но не Глебовы — Глеб ходит мягче, как кот, который притворяется медведем. Я вышла из-за стола и увидела на пороге Люта. Он стоял боком, не решаясь войти, и держал те самые сапоги с красным кантом двумя пальцами, как дохлую крысу.

— Лада Рейн, — сказал он, — совет велел передать дар мальцу лично. Под печать.

— У меня печать свободной травницы, — ответила я, — а не подьячей. И мальца нет дома. Он у Дарины Сокол, у нее и спросишь, если совету так хочется красного канта.

Лют сглотнул. Я видела, как у него ходит кадык. Он не хотел этой бумаги, ее ему дали как поручение, от которого нельзя отказаться, и теперь он стоял передо мной, маленький стражник, зажатый между волей альфы и волей старейшины.

— Там записка от Брона, — выдавил он. — Про сапоги.

Я взяла записку через платок, чтобы не оставлять на пальцах его пот. Развернула. Почерк Брона, круглый и казенный, как у человека, который подписывает приговоры не глядя: «Мальчик Степан, полукровка, переходит под защиту северной стаи как будущий охотник. Мать обязана явиться к совету для подписи опеки до заката».

Мать. У Степки нет матери. Его нашли у ручья в тряпке, с перерезанным пупком и волчьим ухом, и стая бросила его там же, потому что полукровка — это либо дар, либо позор, и совет в тот год выбрал позор. Я знала, потому что меняла ему повязку. Я знала, потому что никто, кроме меня, не пришел.

— У мальца нет матери, — сказала я, и голос у меня был ровный, без крика. — У него есть травница, которая зашила ему бок, и соседка-лекарь, у которой он теперь спит. Если совет хочет опеки, пусть пришлет поверенного и бумагу по уставу вольницы. Не через стражника с сапогами, а через Никиту Роя. Я подам встречный лист.

Лют посмотрел на меня так, будто я заговорила по-немецки. Потом сунул сапоги обратно под мышку и ушел, и снег под его ногами скрипнул жалобно.

Марта закрыла за ним дверь и перекрестилась.

— Господи, — сказала она. — И этот совет нам указывает, как растить детей.

— Совет указывает, как растить стаю, — ответила я. — А дети — это уже моя работа.

Я подошла к столу и приписала в реестр долга отдельной строкой: «Шесть лет, Степан, полукровка, брошен у ручья. Лечение, кормление, обучение. Оплате не подлежит, записываю как долг стаи передо мной лично». Марта молча кивнула и поставила под строкой свою подпись — кривую, с завитком, как курица лапой.

Потом я достала из-под лавки узел с сушеными корнями, который Марта забрала утром у Дарины, и разложила на столе. Корешки были мягкие, пахли медом и землей — Дарина собирала их сама. Я перебрала каждый, отложила сухие в сторону, свежие ссыпала в глиняный горшок. Завтра утром я сварю Степке грудной сбор, закатаю в бересту и отправлю с обозом. Не через конного — через обозный.

За окном кто-то прошел по тропинке, и я узнала по шагам Глеба. Он не остановился у двери. Я слышала, как он дошел до калитки, постоял там и вернулся назад к дому Олексихи. Значит, услышал про записку Брона. Значит, понял, почему я не взяла сапоги.

Я завязала узел с корнями, вымыла руки в тазу, вытерла льняным полотенцем. Вода в тазу пахла железом, и я вспомнила, что у меня в сундуке лежит чистая рубашка Глеба — его, не моя, — которую он оставил здесь прошлой зимой, когда ночевал у меня после ссоры с советом. Я достала ее, свернула и положила на край стола, чтобы он забрал, когда придет за письмом к Марьяне.

Не как подарок. Как вещь, которая мне не нужна.

Свеча совсем оплыла, и я зажгла новую, от огарка. Тени по стене легли длинные, и я увидела, что на моей