Душа мавки - Ева Бран Страница 18

Не гудят машины, не гремят склады, не кричат люди под окнами, не выводят из всякого равновесия соседи. Здесь даже свет приходит иначе. Он ложится на край занавески, не торопясь вырывать тебя из мира грёз. Осторожно здоровается, словно непрошенный гость. Потом появляются запахи: сырая земля, дымок от соседской печи, яблоневый цвет, если весна, или гниловатая сладость падалицы, если середина осени. Сейчас пахло травами, подгоревшими на солнце и укутанными по утру в покрывало росы. Потом появляются деликатные звуки, которые в городе утонули бы в шуме. Вот дятел стучит по сухому стволу, раздаётся далёкий лай собак, ненавязчивые трели птиц в саду, которые ничуть не раздражают, а дарят умиротворение. В деревне всё честное, оттого душа находится в гармонии, а разум перестаёт метаться в суетливых мыслях.

Мой дом стоял на краю, где деревня уже переходила в лес. Двор был огорожен высоким штакетником, а с внутренней стороны по нему тянулись вьюны и плющ. Я специально не вырубал. Живое лучше держит границу, чем любая доска. Бревенчатый, тёмный от времени дом, с низким крыльцом и широкими окнами сразу пришёлся мне по душе. Я не любил стеклянные коробки и идеально ровные стены. В ровных стенах слишком легко прячется пустота.

Сад располагался сзади и хоть был небольшой – две яблони, старая груша да кусты смородины, но я им гордился, потому что своими руками в порядок привёл. Вырубил всю поросль, удалил сухие ветки, подлечил стволы от грибка, и растения отблагодарили за заботу. Второй год я собирал отменный урожай.

Возле самой околицы я разбил несколько грядок. Мне нравилось копаться в земле – она наполняла меня силой. Не сажал ничего сложного – зелень да лук, но гордился тем, что мог собрать нехитрый урожай, выращенный собственными руками. Земля, если с ней возиться, успокаивает. Она напоминает, что мир держится не только на крови и железе, но и на древней ведической энергии. Просто нужно унять внутренний шум и влиться в поток.

Арина спала плохо. Я это понял ещё ночью, по тому, как воздух в доме то холодел, то согревался, будто сам дом дышал за мавку. Под утро я услышал, как в комнате скрипнула половица, а потом – тихое, осторожное движение, как у зверя, который пробудился в чужой норе.

Я вышел из кухни и увидел её в коридоре. Она стояла у окна босая, в моей длинной рубахе, которая закрывала ей колени. Волосы всё ещё были влажные, темные, тяжёлые. Она смотрела на двор так, будто пыталась понять: это клетка или убежище.

- Доброе, - сказал я, не называя это утро «утром». Она могла не знать таких вещей. Для неё время было не часами, а холодом и светом.

Арина вздрогнула. Её настороженный взгляд метнулся ко мне. Однако прежней хищности в нём уже не просматривалось.

- Доб… - она словно попробовала слово на вкус. – Рое.

Получилось плохо, но получилось. И всё равно это был маленький успех. Для неё каждый звук был, словно шаг по тонкому льду.

- Есть хочешь? - спросил я.

Она нахмурилась.

- Я… не… - и замолчала, будто слово «не хочу» боялась произнести. Не желала меня обидеть?

- Ладно, - кивнул. – Тогда просто… чай.

Слово «чай» она уже знала. Чай – это её привычная вода, только с травами. Я вернулся на кухню, поставил чайник и в этот момент услышал сзади короткий стук – стекло об дерево. Обернулся.

Пузырёк на шее мавки был пуст. Совсем. У меня внутри мгновенно поднялся холод. Тот, который я иногда чувствую, когда работаю с нечистью. Острый, резкий, призывающий к немедленным действиям.

- Арина, - сказал я тихо. – Где вода?

Она побледнела ещё сильнее, хотя казалось, что это просто невозможно.

- Не знаю. Только что… - прошептала она и схватилась за шнурок, будто хотела доказать себе, что не сошла с ума.

Я подошёл ближе, взял пузырёк, понюхал. Запаха озера не ощущалась. Артефакт будто стал стерильным. Мне не верилось в случайности, особенно в доме, где живёт домовой, да ещё настроенный против мавки.

- Акакий, - позвал я, не повышая голоса.

Тишина.

- Акакий, - повторил я уже с нажимом.

Из-под лавки раздалось возмущённое сопение, потом что-то зашуршало, и домовой вылез, словно таракан из тёмной щели: быстро, уверенно, с видом существа, которое ни в чём не виновато, но уже готово обвинить тебя.

- Чего орёшь с утра? - буркнул он. – Спать не даёшь!

А мавка тем временем, уже начинала дрожать, становясь прозрачной. Худо дело!

- Где вода из пузырька? - спросил я.

Акакий сделал круглые глаза.

- Какая вода? У нас воды полно! Вон, в ведре! - он ткнул пальцем в сторону умывальника. – Нечего тут… на меня!

Воздух вокруг Арины сделался холоднее. Это было опасно: если она начнёт злиться, ничем хорошим это не обернётся ни для меня, ни для дома.

- Ты понимаешь, что без этой воды Арина погибнет? Это якорь!

Акакий фыркнул.

- А мне-то что? Пусть обратно в озеро идёт! Там её место! - и, не удержавшись, добавил: - Мокрая.

Я сделал шаг к домовому, всем своим видом показывая, что шутки кончились.

- Слушай внимательно, - сказал тихо. – Ты границы знай! Ты хоть понимаешь, что сейчас подверг риску и меня, и свой любимый дом?

Домовой прищурился.

- Ой-ой, - язвительно протянул он. – Защитник дома нашёлся. А кто, значит, ночами по лесам шляется? Кто, значит, жилище бросает? Я тут один всё держу! А ты привёл эту!

- Где вода? - повторил я, уже без эмоций, но взглядом показал домовому, что шутки со мной могут ему аукнуться.

Акакий выдержал паузу, как опытный торгаш. Потом, будто уступая, махнул рукой:

- Вон, за печкой. Не пропала. Я её… - он поджал губы, -убрал . Чтобы она случайно капать не начала. В бутыль поместил.

Арина резко повернула голову к печке. Глаза её вспыхнули.

- Я… не капаю, - сказала она хрипло и, кажется, даже обиженно.

- А вот и капаешь! - мгновенно взвился домовой. – Вон, стоишь холодом веешь! Это всё одно и то же! Да и с волос твоих потоки льются. Я уже замучился вытирать. Алька всё время в лужи наступает!

Я отодвинул заслонку у печи, просунул руку в тёплую щель и вытащил бутыль. Жидкость внутри дрожала и тянулась к Арине. Она вздрогнула, когда вода снова оказалась в артефакте, и пузырёк