Книга с пустыми страницами - Ольга Ларская Страница 17

Я села за столик. Взяла кружку. Чай был идеальным — горячим, в меру сладким, с мятой. Как тот, что мастер Рувен ставил мне на рабочий стол.

— Откуда ты знаешь, что я люблю мятный чай с мёдом?

Он наконец обернулся. Глаза — серебристо-синие, с вертикальным зрачком, который расширился виновато.

— Я... чувствую. Связь. Не мысли — ощущения. Ты любишь мяту. И тепло. И запах старых книг. И — что-то сладкое по утрам. Булочки? Я не нашёл булочек. На острове нет пекарни. — Пауза. — На острове вообще мало чего есть.

— Чай — прекрасно, — сказала я. И улыбнулась. И он — снова улыбнулся краем рта, той кривой, неумелой, восхитительной улыбкой.

Связь аэль. Она работала. Не словами, не мыслями — ощущениями. Он чувствовал то, что я чувствую. Не как мысли — как цвета, как запахи, как вкусы. Мои предпочтения, мои настроения, мои маленькие радости — он считывал их, как открытую книгу. И подстраивался. Тихо, незаметно, без слов.

Мята. Мёд. Чёрный ирис.

Тысяча шестьсот лет он учился любить меня до того, как узнал, кто я. А теперь, узнав, — не мог остановиться.

И я подумала — это страшно. Должно быть страшно. Когда кто-то чувствует тебя настолько глубоко, настолько полно, настолько интимно — без слов, без объяснений, просто кожей, просто сердцем. Должно быть страшно, правда?

Но не было.

Потому что — и в этом странность, в этом чудо — я тоже его чувствовала. Не так ярко, не так глубоко (я — человек, мои рёбра не горят чужим именем), но — чувствовала. Его тревогу, когда я уходила слишком далеко от дома. Его радость, когда я возвращалась. Его растерянность, когда он не мог подобрать слово. Его нежность — постоянную, фоновую, как солнечный свет, — которая была направлена на меня и только на меня.

Связь аэль. Мост в обе стороны.

И я ступила на этот мост. И пошла. Навстречу.

Глава 14. Библиотека на краю мира

На пятый день он показал мне библиотеку.

Не ту, домашнюю, — с тремя тысячами книг на полках. Другую. Настоящую. Ту, о которой он не писал в дневнике, потому что — как он сказал — «не хотел хвастаться раньше времени».

Библиотека располагалась внутри скалы — в системе пещер, соединённых проходами, которые он расширял и обтёсывал вручную (в драконьей форме, когтями — на стенах остались борозды, ровные, параллельные, как строчки в тетради). Три зала. Три огромных, куполообразных зала, каждый — высотой в два человеческих этажа, с полками, вырезанными прямо в камне.

И книги.

Тысячи книг. Десятки тысяч. Я не могла сосчитать — они стояли так плотно, что полки прогибались, и лежали стопками на полу, и были сложены в ниши, и убраны в сундуки, и даже — я нашла одну — заложены между кристаллами на стене, как будто он читал и забыл, куда положил.

Я стояла в первом зале и не могла дышать. Не от пыли (пыли не было — магия). От масштаба. От невозможности. От того, что дракон, живший в одиночестве на затерянном острове, за тысячу лет собрал библиотеку, которая могла бы поспорить с академической.

— Как? — спросила я. Голос мой был сдавленный, как у человека, которому показали звёзды и попросили описать.

Вейрен стоял рядом — уже увереннее, уже не спотыкаясь, уже почти грациозно (тысячелетний дракон в человеческом теле становился грациозным пугающе быстро). Его руки были сложены за спиной, и он смотрел на книги с выражением лица, которое я не сразу распознала.

Стеснение.

Он стеснялся. Своей библиотеки. Как подросток, который привёл девушку к себе домой и вдруг осознал, что комната завалена сомнительными увлечениями.

— Я... собирал, — сказал он. И замялся. — До сна. Летал. На дальние острова. Покупал. Обменивал. Иногда... находил. В заброшенных местах. Я не крал, — добавил он быстро, и уши снова стали розовыми.

— Я не думала, что ты крал.

— Некоторые — подарки. От Алтейра. От друзей. — Пауза. — У меня были друзья. Тогда. До... — Он не закончил. Провёл рукой по корешку ближайшей книги. — Они все мертвы теперь. Тысяча лет.

Тишина.

Я не знала, что сказать. Как утешить кого-то, кто потерял всех, кого знал, — не в огне, не в битве, а просто во времени? Как утешить того, чьё горе — не острое, а тупое, ноющее, как старая рана, которая никогда не заживёт?

Я сделала единственное, что могла. Взяла его за руку.

Его пальцы — длинные, горячие, с тёмными ногтями — сомкнулись вокруг моих. Крепко. Нежно. Как будто он схватился за единственное, что удерживало его в настоящем.

— Покажи мне, — попросила я.

И он показал.

Первый зал — история. Хроники, летописи, мемуары, генеалогии. Вся история Аэлии — от первых островов до войны Четырёх Крыльев и дальше. Книги на всех языках — драконьем, человеческом, эльфийском, на языках, которых я не узнавала, на мёртвых языках, которые не звучали уже столетия.

Второй зал — наука. Магия, алхимия, астрономия, ботаника, кристаллография, теория потоков. Трактаты, которые считались утерянными, — я узнавала названия из каталогов академической библиотеки, помеченные красным: «утрачено», «предположительно уничтожено», «местонахождение неизвестно». А они были здесь. На полках Вейрена. В пещере на затерянном острове.

Мастер Рувен сошёл бы с ума.

Третий зал — самый маленький, самый тёплый, с мягким освещением от кристаллов, которые светились медовым, — литература. Поэзия, проза, драма. Романы. Баллады. Сказки. Песни.

Я остановилась у одной полки. Книги на ней были — особенные. Не старые, как остальные. Рукописные. В переплётах из обычной кожи, без магии, без чешуи. Подписанные от руки — тем самым почерком, с наклоном влево.

— Что это? — спросила я. Хотя уже знала. Чувствовала.

Вейрен отвёл глаза.

— Мои, — сказал он тихо. — Я... писал. Не только дневник. Ещё... истории. Для тебя. Чтобы тебе было что читать, когда ты придёшь.

Он писал для меня истории.

Не дневник. Не записки. Истории. Романы. Баллады. Книги — полные, завершённые, с началом, серединой и концом. Десятки. Сотни, может.

Я вытащила одну. Раскрыла наугад.

«...и она стояла на краю острова, и ветер трепал её волосы, и она не знала, что за тысячу лет до этого мгновения дракон стоял на том же месте и думал: однажды она будет стоять здесь. И ветер будет трепать её волосы. И она не будет знать — но будет чувствовать. Тонкое, еле уловимое ощущение чужого присутствия. Тепло. Запах грозы. Тень крыла, скользнувшую по облакам...»

Он писал обо мне.