Пламя в оковах - Хейзел Пейдж Страница 17

Я собирался получить истинное наслаждение, осуществляя контроль над ней и лепя из неё ту хорошую девочку, которой, как я знал, она могла бы стать. Ей понадобится твёрдая рука для дрессировки, поскольку она явно слишком долго имела право делать всё, что ей вздумается. Скоро она станет нашей именно для этой цели, и я не мог дождаться.

Глава 12: Талон

Две недели спустя

Кейд терял терпение из-за доктора Майклса. Омега всё ещё находилась в искусственной коме, и они проводили тест за тестом, пытаясь определить, какое влияние оказало применение подавителей на её организм. Она также пробудила интерес Научного отдела, в частности главного научного сотрудника, доктора Золкоса, который прислал нескольких своих лаборантов, чтобы взять кровь у Роуэн без разрешения нашей стаи. Кейд пришёл в ярость, когда узнал об этом, и потребовал, чтобы Арка объявила доктору выговор за ненадлежащее оформление документов. Ему отказали, и это означало, что над чем бы ни работал доктор для Арки, это делало его ценным и влиятельным.

В нас всех всё сильнее просыпался инстинкт защитников по отношению к Роуэн, и, чтобы ограничить доступ к ней, Кейд потребовал перевести её в нашу общагу. Медперсонал снизил дозу седативных препаратов, и она была почти готова очнуться от искусственной комы. Доктор Майклс одобрил перевод при условии, что один из нас будет следить за ней круглосуточно, пока она приходит в себя. Мы согласились дежурить по очереди.

Когда медицинская бригада перевезла омегу в нашу общагу, со мной произошло то, чего не случалось уже почти пятнадцать лет.

Я потерял контроль над своим волком и непроизвольно обратился.

Я никогда раньше не находился рядом с непомеченной омегой без пары. Определённо было терпимее находиться около Роуэн, когда по её венам текли подавители с десятилетним стажем, а на коже был намазан этот отвратительный лосьон, блокирующий запах. Теперь же, когда её организм полностью очистился от препаратов, её запах стал таким, какого я ещё никогда не ощущал: одурманивающим и мощным. Тошнотворная и резкая цветочная вонь исчезла, уступив место слюногонным нотам миндаля, ванили и мёда.

Был и ещё один запах, который я не мог определить точно — что-то более первобытное, взывающее к моему волку. Возможно, это был запах её идеально текущей, изнывающей от нужды пизды. Чем бы ни был этот запах, он вторгался в мой разум и чувства, словно рак, стирая все остальные мысли и желания, пока меня не поглотила одна лишь потребность в ней.

Я делал всё возможное, чтобы загнать зверя в клетку, заталкивая его глубоко в самые дальние закоулки своего тела, запирая его со всей силой, что у меня была. Я обратился к боли ради контроля. Мелкие порезы и ожоги обычно помогали, когда я отчаянно нуждался в разрядке, но на этот раз этого оказалось недостаточно. Волк внутри меня метался, неудовлетворённый; его когти раздирали мои внутренности, безжалостные в своём голоде.

Каждую секунду он шептал одно и то же слово измученным воем: Истинная.

Каждая минута, проведённая в её присутствии, была пыточным упражнением в самообладании.

Моё тело превратилось в тюрьму, и волк прогрызал себе путь наружу, откалывая по кусочку от моей силы воли. И всё, что потребовалось, чтобы этот хрупкий контроль рухнул — это медсестра. Она пришла, чтобы снять Роуэн капельницу, и широко распахнула дверь её спальни, позволив запаху омеги выплеснуться в гостиную. Он сбил меня, словно товарный поезд на скорости девяносто миль в час. Её запах был первозданным, одурманивающим — её. И в то же мгновение зверь рванулся вперёд, неостановимый.

Когда оборотень впервые проявляет свою сущность, непроизвольные обращения случаются часто, пока он не научится контролировать своего волка. Это тонкий баланс между покорением твари и слиянием с ней. Тебе нужно стать с ним единым целым, но в то же время сохранять над ним власть. Если ты слишком сильно сплетёшься с волком, то можешь потерять автономию и стать его рабом. К северу от стены хватало оборотней, которые были больше зверьми, чем людьми.

Существует распространённое заблуждение, будто волк отделён от оборотня. Хотя я часто называл своего волка «зверем», я знал, что на самом деле волк — это просто я, лишённый всех своих тормозов, контроля и невротических наклонностей. Это самая низменная версия меня самого, состоящая исключительно из инстинктов, желания и жестокости.

Для такого опытного и умеющего держать себя в руках оборотня, как я, непроизвольное обращение было невероятной редкостью. Я подозревал, что причиной стала близость к омеге без пары.

Когда я неожиданно обратился, я чуть не убил ту медсестру. Я уж точно оставил на ней шрамы на всю жизнь — в буквальном смысле, учитывая, что я располосовал её от плеча до поясницы, продираясь мимо неё к Роуэн, которая неподвижно лежала на кровати. Моему волку было глубоко плевать на то, что она была подключена к мониторам, капельницам и находилась в искусственной коме.

Он устал ждать; он хотел пометить её и спариться с ней.

К счастью, Киллиан и Кейд в это время были дома и услышали леденящие кровь вопли медсестры. Они сработали сообща: один взял зверя в удушающий захват, пока другой всадил в него транквилизатор из моих выданных запасов седативного. В потасовке когти зверя располосовали Киллиану лицо прямо поперёк глаза, а также стали причиной того, что у него разошлась херова туча швов. Мне было хуёво из-за этого, учитывая, что у него и без моей помощи хватало шрамов и ран.

Под седативными меня перевезли в Научный отдел. Было до усрачки жутко очнуться в стерильной лаборатории, похожей на ту, где учёные бессчётное количество раз ставили на мне эксперименты. Прошло немало времени с тех пор, как Арка заставляла меня быть лабораторной крысой, и это всколыхнуло воспоминания, которые я предпочёл бы оставить забытыми.

Я осознал, что всё ещё находился в полуобращённом состоянии. Моя кожа была пепельно-серой, к ней прилипли клочья плешивой шерсти. Вытянутые конечности скрючились; моё лицо было скорее животным, чем человеческим, с деформированной мордой. Казалось, даже под действием транквилизатора мой волк пытался контролировать нашу общую физическую оболочку. Собрав всю свою волю в кулак, я заставил себя завершить переход.

Как только моё состояние стабилизировалось, в палату вошёл учёный в белом халате. Напротив меня висело большое зеркало, которое, как я полагал, было односторонним стеклом. Я был уверен, что по ту сторону толпится стайка чокнутых лаборантов, которые наблюдают и бьют копытом