Иней между нашими сердцами - Кира Шелухина Страница 17

Видя, как у меня изменилось выражение лица при упоминании о муже, она взяла мою руку и добавила:

— Господин не плохой, просто к его непростому нраву надо привыкнуть.

— Но он… он… — начала я и вдруг громко разрыдалась.

— Тише, тише, голубушка, — проговорила Руфина, заключая меня в материнские объятья. — Все наладится. Все будет хорошо.

Я кивнула, хотя и не была в этом уверена, но сейчас мне очень хотелось надеяться, что так и будет. Успокоившись, вместе с экономкой вернулась в замок, где меня уже ждал вкусный ужин. Время, проведенное с женщиной, помогло немного забыться, и приняв долгую ароматную ванну, я быстро уснула, на этот раз не думая о Дрейке, а вспоминая добрую улыбку и заботу Руфины, которая напомнила мне маму.

Проведя все дождливое утро в библиотеке за чтением очередного романа, я спустилась к обеду, когда услышала грохот и громкий крик одной из служанок.

— Что случилось? — поинтересовалась я, забегая в просторную кухню, в центре которой на большой плите что-то варилось и жарилось.

Глянув в сторону, заметила Руфину, прижимающую к руке полотенце.

— Ничего страшного, до свадьбы заживет, — попыталась она пошутить, но по ее лицу и слезящимся глазам было видно, что женщине очень больно.

— Госпожа, я не хотела, я случайно, — увидев меня, затараторила служанка, стоящая с ней рядом.

Видя, как девушка побледнела от страха и вины, я подошла к ней и, положив руку на плечо, тихо сказала:

— Успокойся и расскажи, что произошло.

— Я готовила суп, а Руфина захотела его попробовать. Я сняла крышку и… и… уронила ее. Я, правда, не хотела!

— Я тебя не виню, — успокоила служанку, подходя к экономке и аккуратно убирая полотенце, под которым оказался сильный ожог.

Кожа покраснела и на ней уже начали появляться волдыри. Я взяла женщину под локоть, чтобы увести из кухни.

— А как же обед? — заволновалась она.

— Обед подождет, — ответила я, сажая ее на диван в гостиной и присаживаясь рядом.

— Госпожа, не стоит, — сказала Руфина, — я позже сделаю припарку, и все пройдет.

— Не думаю, что это поможет, — возразила я, беря ее руку и осматривая рану.

И в этот момент неожиданно почувствовала, как возвращаются давно забытые ощущения — в груди разливалось тепло, а кончики пальцев начало покалывать. А потом мы обе изумленно наблюдали, как от голубого сияния, струящегося из моей ладони, ожог затягивается и пропадает прямо на глазах.

— Ох, — только и смогла выдохнуть экономка, смотря на свою руку, которая теперь была абсолютно здоровой.

Я молчала, не зная, что сказать и как реагировать на внезапно, после стольких лет, вновь проснувшийся дар. Ведь после смерти мамы я больше его не чувствовала и думала, что утратила навсегда. И сейчас, глядя на смуглую кожу, где не осталось и следа от ожога, не понимала — радоваться мне или бояться.

— Спасибо, — сказала женщина, как ни странно, не выражая ни удивления, ни страха.

— Я могу все объяснить, — прозвучал мой неуверенный голос.

— Не надо. Я слышала о твоей матушке и бабушке. Они помогли многим людям. И ты такая же.

В ответ я лишь кивнула, а потом тихо попросила:

— Пожалуйста, не говори герцогу.

— Хорошо, — согласилась она. — Но когда-нибудь тебе придется ему рассказать.

— Когда-нибудь, — повторила я, очень надеясь, что мне не придется этого делать.

— Пора подавать обед, — сказала Руфина, поднимаясь и разглаживая передник.

Я тоже встала, но тут же почувствовала головокружение и ухватилась за спинку дивана, чтобы не упасть.

— Голубушка, с тобой все в порядке? — забеспокоилась женщина, поддерживая меня.

— Да, просто слишком резко встала, — успокоила я ее.

Она кивнула, возвращаясь на кухню, а я медленно пошла в столовую. Весь оставшийся день я провела за чтением, а после ужина сразу отправилась спать, все еще ощущая слабость.

Проснувшись, к моему облегчению, я обнаружила, что слабость прошла, но на смену ей, как в детстве, пришло непреодолимое влечение к тем, кто нуждался в излечении. И, хотя я была совсем не против использовать свой дар для помощи другим, но очень боялась, что об этом узнает Дрейк. Ведь, если в наших краях к целителям относились с почтением, то, как говорила мама, так было далеко не везде. Во многих местах таких, как я, считали чуть ли не ведьмами, и под страхом смерти подобное целительство было запрещено. Да и, честно говоря, я не думала, что мужу понравится, кем я являюсь и тем более, что скрывала это от него. Возможно, если бы он знал об этом раньше, то не захотел бы нашего брака, но сейчас уже поздно было об этом размышлять.

Понимая, что не смогу себя пересилить и попросив Руфину на всякий случай меня сопровождать, я вышла из замка и направилась в том направлении, куда меня тянуло с неимоверной силой. Подойдя к конюшне, услышала напряженное ржание лошади, а потом голос одного из конюхов.

— Тише, Снежа, тише, — пытался он успокоить белоснежную кобылу, которая металась по стойлу и не подпускала его к себе.

— Что случилось? — спросила я, подходя ближе.

— Она поранила ногу, но не дает помочь, — ответил конюх.

Присмотревшись, заметила на ее переднем бедре глубокий порез, из которого сочилась кровь. Кобыла поднимала ногу, видимо, стараясь уменьшить боль, но от этого становилось только хуже, и кровь текла сильнее. Когда раздалось еще одно громкое ржание, я решительно открыла деревянную дверцу, делая шаг вперед.

— Госпожа, что Вы делаете? — испуганно воскликнул конюх, пытаясь меня остановить, но я уже была в стойле и, вытянув правую руку вперед, начала медленно приближаться к лошади.

Та сразу попятилась и забила передним копытом, но, когда моя ладонь коснулась ее морды, замерла, смотря прямо мне в глаза и раздувая ноздри.

— Вот так, милая… спокойно… я хочу тебе помочь… — тихо заговорила я, подходя еще ближе и медленно проводя ладонью по серебристой длинной гриве. Снежа покосилась на меня своими большими, умными глазами, но больше не брыкалась.

— Умница, девочка, — похвалила я, поднося руку к ране и излечивая своим светом, пока та не пропала.

— Вот и все, — сказала, убирая ладонь и еще раз проводя по шелковой гриве, после чего вышла из стойла.

Когда я покачнулась, Руфина тут же оказалась рядом, поддерживая меня и окидывая взглядом, в котором промелькнули беспокойство и укоризна.

— Госпожа,