Не про Любовь! - Нора Ольвич Страница 17

- Как мы всё это понесём, если ты сказала, что нужно уходить поутру!

- Сейчас пока всё сложим в сумку, с которой мы пришли в это время. А завтра утром всё решим. Под широкие платья и юбки изо льна, которые носила твоя невестка в двадцать первом веке, оденем высохшие нижние юбки и нательные рубахи. Поверх на плечи накинем клетчатые пледы.

- К чему столько на себя пялить? И пледа у нас нет, ни одного.

- Если я правильно рассуждаю, то мы с тобой затерялись примерно где-то на рубеже двух веков. Восемнадцатый и девятнадцатый. Огромную юбку шерстяную распорем на запчасти. Главное, нужно, чтобы всё высохло. И будут у нас покрытия на плечи. Рисунок – шотландская клетка всегда был актуален. Из бурдюка сделаем баул, в него сложим вещи, которые не надели, в том числе платье нарядное. Примерно такой план. А сейчас нужно спать ложиться. Что с заслонкой делать? Не угорим?

Оглядываясь на то, как валюта разных стран в золотых и серебряных номиналах исчезает в сумке из будущего, я потянула заслонку из кладки. Внутри неё проходили воздушные пути. Конструкция своеобразной русской печи. Мой манёвр обеспечил доступ свежего воздуха в помещение, так делала всегда бабушка в своём доме. Это я помнила с детства.

Появилась тяга и огонь вспыхнул, освещая нас с сестрой ещё больше.

Глава 7

Глава 7

Ветер завывал в трубе, из которой ещё вчера вечером валил дым от зажжённого нами торфа в очаге. Словно подхватывая этот вой, разнося его по всему берегу, кто-то звал…

«- Джо…, брат – прости меня!»

Даже море, казалось, помнило его имя, выплёвывая на песок обломки лодок, сломанные мачты, принося дань памяти.

Дверь задрожала под напором. Кто-то, одержимый неистовым желанием, силился попасть внутрь лачуги, словно там, за толстыми, потемневшими от времени камнями, скрывалась разгадка тайны самой смерти. Голос надрывался, но слова тонули в рёве стихии, превращаясь в бессвязный крик отчаяния.

Может быть, это был призрак, обречённый вечно искать справедливости за загубленную жизнь? Или кто-то из его далёких родственников, движимый жаждой узнать правду.

Он просил забрать его к себе, но в ответ, в своём воспалённом сознании видел лишь перерезанное горло и безумный взгляд друга, застывший навеки. Говорили, что Джо слишком много знал о тайнах леса и древних обрядах. И он был обречён. Но Эд, он знал, что всё не так. Знал и молчал, не рассказывая никому, что же действительно произошло в ту безумную ночь.

- Я так виноват перед тобой, Джо. Прости! Впусти меня.

********

В дома попрятались старики и дети, шепча молитвы. Мужчины, хмурые и сосредоточенные, в который раз укрепляли ставни и двери, понимая, что против стихии они бессильны. Оставалось лишь уповать на крепость построек и милость небес.

Старый маяк, одинокий страж побережья, отважно сопротивлялся ярости шторма. Его луч, пронзая пелену дождя и мглу, тщетно пытался указать путь заблудшим кораблям. Но в такую погоду даже самые опытные моряки предпочитали держаться подальше от этих опасных берегов. Но разве можно было спорить с огромной волной и ветром?

Шторм продолжался не утихая. Казалось, что разъярённая стихия намерена стереть рыбацкий посёлок с лица земли.

Ветер выл, словно раненый зверь. Он рвался с цепи, хлестал дождём по крыше, грозя сорвать её. В великой злобе, он словно огромный великан обещал разрушить всё, что встретит на своём пути.

Море взбунтовалось, да так, что люди в рыбацком посёлке, застывшем на берегу кучкой серых домиков, были сами не свои от страха. А волны с неимоверной силой бились о скалы, разбрасывая пену и брызги. Кажется, с каждым разом они становились всё больше и выше.

В домах, за стенами из природного камня, царила тревожная тишина.

Старуха-травница, вернувшаяся днём с другой стороны берега, шептала о «келпи». Она металась будто не в себе, утверждая, что всё видела своими глазами.

- Келпи (оборотни) – они осквернили ручей. Не будет нам с этого дня покоя.

Женщина в который раз рассказывала легенду о тёмном лесе, и о птице…

Её хриплый голос срывался. После гулкой тишины начинал говорить вновь. Начинал с высокой ноты. И вновь терялся в тихом шёпоте слушающих, а после взлетал истерикой, пугая всех. И, казалось, море переставало шуметь в эти мгновения прислушиваясь…

Она говорила о Ночной Птице, чьё пение предвещает беду. О том, как тень её крыльев застилает солнце, а крик замораживает кровь в жилах. Призрачный лес, он создан нежитью. Каждый шорох в нём, каждый сломанный сучок.

В глазах слушателей отражался отблеск огня из очага, он смешивался с неподдельным ужасом. Истории о лесе, который был в разломе, всегда будоражили их воображение. Из уст старой женщины чьё лицо было испещрено морщинами, они обретали особую, пугающую правдивость.

- Часть леса за оврагом дышит древней тоской. Каждая ветвь, словно скрюченная рука, тянется к серому небу в безмолвной мольбе. И в этой звенящей тишине, пронзая сердце ужасом, раздаётся крик. Крик птицы, запутавшейся в паутине теней и страшных лет, проведённых на мёртвой стороне миро воздаяния.

Это заблудшая душа, которая не может найти свой вечный покой. Это крик отчаяния, мольба о спасении, зов из самой глубины отвергнутого всем светом не мира вовсе – бездны.

Его эхо достигает берегов океана, где грани миров истончались, словно паутина. И там, из глубин, откликаясь на зов, восстают шелки. Прекрасные. Но им неведомы чувства, их глаза отражают бездну. Их сердца - пусты. Шелки влекут за собою саму смерть. Ведомые тёмной силой, они в тумане, спотыкаясь, ходят по берегу.

Их прикосновение ко всему живому несут лишь холод и утрату.

В колыбелях замирают новорождённые дети, когда прекрасные шелки приближаются к ним. Невинные души, ещё не познавшие мир, становятся добычей, уносимой в пучину вечного мрака.

И в каждой материнской слезе, в каждом отчаянном вздохе отца, потерявшего своего малютку, звучит отголосок крика чёрной птицы. Крика, который, разрывая сердца, открывает врата тьме.

****

Под утро шторм стих…

Мне кажется, я не спала уже давно. Сознание блуждало на грани сна и бытия. Свежий утренний воздух просачивался сквозь щель в ставнях. Они не защищали ни от прохлады, ни от звуков с улицы. Свежий, слишком свежий, воздух, словно спрут протягивал свои щупальца, пробираясь в дом и вырывая из сна слабую человеческую оболочку.

Ворочаясь, я пыталась найти себе тёплый уголок на лавке; сворачивалась, просовывая сложенные ладошки между крепко сжатыми коленями в брюках,