Между нами лёд - Лиана Райт Страница 17

Если молчит дольше обычного, значит, голос хуже, чем хочет показать.

Если держит обе руки ближе к телу, значит, кончики пальцев опять ледяные.

Если обед остаётся нетронутым дольше четверти часа, дело не в дурном настроении, а в том, что после работы его мутит сильнее, чем он готов признать.

Это было неприятное знание. И слишком интимное для людей, едва знакомых. Но именно так обычно и начинается настоящая телесная близость — не через прикосновение даже, а через ритм внимания.

Я сидела с бумагами в малой гостиной, когда Дарен вошёл и сразу направился к камину. В комнате было вполне тепло. Для любого нормального человека — более чем. Он остановился у огня, вытянул руки к теплу не театрально, а почти машинально, и только через несколько секунд, будто вспомнив о моём присутствии, опустил их.

— Вы могли бы хотя бы делать вид, что не наблюдаете за мной непрерывно, — сказал он.

— Я и делаю. Просто вы сами любезно подаете материал.

Я закрыла папку.

— У вас опять замёрзли руки.

— Вас это удивляет после всех ваших открытий?

— Нет. Меня удивляет, что вы до сих пор считаете это мелочью.

Он повернулся ко мне вполоборота.

— А вы, кажется, начали считать своим долгом комментировать каждое движение в пределах этого дома.

— Только те, за которыми следует расплата.

Это ему не понравилось.

Я увидела это по тому, как чуть сузились его глаза.

— Вы крайне быстро освоились, Тэа.

— Вы крайне щедро меня к этому вынудили, милорд.

Он смотрел на меня секунду дольше, чем требовала вежливость. Потом, к моему удивлению, подошёл к столу и сам взял чашку с горячим настоем, который я велела подавать после дневной нагрузки.

Без замечания.

Без яда.

Просто взял и сделал.

Я едва не уставилась на него.

— Не надо выглядеть так изумленно, — сказал он, поднося чашку к губам. — Вы вели бы себя невыносимо весь вечер, если бы я отказался.

— Приятно видеть, что вы начинаете ценить разумные мотивы.

— Я начинаю ценить тишину.

Это было почти смешно. Почти.

Но куда сильнее меня задело другое: он уже знал, какой настой я ему подаю после такой работы. А я уже знала, в какие часы он скорее всего его выпьет, даже если заранее настроен спорить.

Чужое тело становилось для меня читаемым. Не до конца — и слава богу. Но достаточно, чтобы самые мелкие решения между нами начали обретать вес.

Мне это не нравилось.

И нравилось тоже.

Я отвела взгляд к бумагам.

Очень вовремя. Потому что он в этот момент смотрел на меня так, будто тоже начал понимать: формальностью я уже не стану.

Разумеется, он попытался вернуть дистанцию.

Сильные мужчины, привыкшие держать мир в удобной для себя форме, почти всегда делают одно и то же, когда понимают, что кто-то подошёл слишком близко не по положению, а по факту. Не обязательно кричат. Не обязательно давят открытой властью. Чаще — наоборот. Становятся особенно безупречными. Особенно вежливыми. Особенно точными в том, где проходит черта, за которую другим вход запрещён.

У Дарена это получалось почти красиво.

На четвертый день он начал говорить со мной холоднее, чем накануне. Не грубо — он, по-моему, вообще считал грубость признаком плохого воспитания и недостатка силы. Хуже. Он стал снова выбирать самые безличные интонации, напоминать о распорядке так, будто это не наш общий ритм, а милость, которую он терпит. Возвращать титул в репликах чаще, чем раньше. Останавливать разговор взглядом, если я не желала угадывать границы сама.

Я заметила это сразу.

И, пожалуй, именно поэтому не позволила себе обидеться.

Мы были в библиотеке — высокой, прохладной, с тёмными стеллажами и длинным столом у окна. Он просматривал бумаги, я разбирала очередную часть записей, которые наконец начали приносить без ежечасной войны. Между нами было не так много слов, как принято в романах, и куда больше — как бывает между людьми, чей конфликт уже перешел в стадию привычки.

— Сегодня к вам заходил человек из министерства, — сказала я, не поднимая глаз от листа.

— Да.

— После визита вам понадобится отдых.

— Мне понадобится нечто гораздо более редкое, чем отдых. Отсутствие комментариев.

Я подняла голову.

— Это медицинская рекомендация.

— Это злоупотребление положением.

— Моим? Не думаю.

Он отложил перо.

— Видите ли, мисс Тэа, есть разница между наблюдением и присвоением права распоряжаться моим временем.

Вот. Началось.

Я положила ладонь на бумаги.

— А есть разница между распоряжаться вашим временем и пытаться не дать вам отдавать слишком много себя тому, что вы упрямо называете работой.

На мгновение воздух между нами стал жёстче.

— Вы начинаете повторяться.

— А вы начинаете утомительно последовательно вести себя так, будто ваши пределы — оскорбительная выдумка окружающих.

Он очень медленно встал.

И на этот раз это движение было тем самым — слишком собранным, слишком точным, как бывает у него в часы перегрузки. Не пугающим в грубом смысле. Пугающим иначе. Потому что я уже знала, что за этой выверенной точностью нет отдыха и нет обыденной силы. Там только магия, которая вошла слишком глубоко и теперь в трудные минуты проступает в движении раньше, чем в словах.

Он подошёл к столу с другой стороны и остановился напротив.

— Вам не приходило в голову, — сказал он тихо, — Что некоторые вещи я предпочел бы сохранить без вашего участия?

— Ежечасно.

— И всё же вы не останавливаетесь.

— Потому что вы предпочли бы сохранить без моего участия как раз то, ради чего меня сюда прислали.

В его лице ничего не изменилось. Но я уже умела видеть те крошечные места, где у него появлялось напряжение. Линия челюсти. Слишком неподвижные плечи. Тень у виска.

— Вы чрезвычайно самоуверенны.

— А вы чрезвычайно неудобны для собственного тела.

Пауза.

Потом, к моему удивлению, уголок его рта чуть дрогнул.

— И это ваш мягкий, успокаивающий способ общения с пациентом?

— Нет, милорд. Это мой способ не позволять вам снова превратить всё в красивую, очень дорогую ложь внутри этой комнаты.

Он смотрел на меня долго. Потом отвёл взгляд первым.

Вот и всё. Дистанцию он, конечно, попытался вернуть. Но было уже поздно. Потому что теперь я спорила не с репутацией архимага, не с легендой и даже не с