Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев Страница 16

— Служанкой, — повторила я. — Не бывшей женой.

— Служанкой, — кивнула Марта. — Вера в прошении написала, что ты пришла в дом без приданого, без рода, что лицензию тебе выписали по знакомству, а метка на тебе — хозяйская, а не брачная. Если совет согласится, ты — прислуга, которая украла хозяйский инструмент. Тебя можно выставить за ворота без суда и без развода.

Я подошла к столу, села на табурет. Руки сами нашли край фартука, сжали ткань. В голове было холодно и пусто, как зимой в амбаре. Служанка. Если меня признают служанкой, я теряю право голоса в разводе, право на сундук, право на лечебницу, право на собственное имя в реестре. Меня обнулят, как будто шести лет брака не было. Меня обнулят, как будто я никогда не была травницей.

— Где сейчас Вера? — спросила я.

— В кабинете Глеба. Она заняла его стол, перекладывает бумаги.

— Совет в сборе?

— Брон и двое советников. Марьяну не звали, она сама пришла, но ее не пустили дальше сеней. Сказали — не ее дело.

Я закрыла глаза. Под веками стояла красная полоса, и в ней — лицо Веры, мягкое, с ямочками на щеках, с голосом, в котором всегда слышалось «сестра». Сестра. Шесть лет назад эта сестра подменила метку истинности, потому что совет велел. Шесть лет молчала. Теперь хочет сделать меня прислугой, чтобы я не дожила до развода и не открыла рот.

Я встала, прошла к сундуку, вытащила из-под рогожи жестянку с серебром. Три монеты, отложенные на ледник. Этого мало. Этого никогда не мало.

— Марта, — сказала я, не оборачиваясь. — Слушай меня внимательно. Сейчас ты пойдешь к Дарине Сокол. Отдашь ей Степко, как только он проснется и встанет на ноги. Если к полудню он не встанет — повезешь его на телеге, я разрешаю. Сундук свой с чугунной ступкой оставишь у Дарины, он мне понадобится позже.

— А ты?

— Я пойду к северным воротам. До полудня у меня есть четыре часа. За четыре часа я должна найти двух свидетелей, которые подпишут мне подтверждение лицензии, и одного человека, который внесет в вольный реестр показания о подделке метки. Если я не успею, совет сделает меня служанкой, и тогда Степко — следующий.

Марта поставила кувшин на стол, посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Лada, ты же понимаешь, что совет не даст тебе слова. Они вызовут тебя только чтобы объявить решение.

— Тогда я не пойду на совет. Я пойду к вольному реестру. Устав вольницы дает мне право подать заявление лично, без разрешения совета. Мне нужны только две подписи: одна — Глеба Ардена, его личная, не совета. Вторая — любого старейшины, который устал молчать.

— Глеба нет.

— Его перо есть. Я вчера подписывала документ его рукой. Перо осталось в траворезной, в верхнем ящике стола, под листом с реестром долга. Если я возьму его перо и подпишу заявление его именем с пометкой «по доверенности жены» — это подлог, и совет использует его против меня. Если я возьму его перо и поставлю свою подпись как свободная травница — это мое право по уставу вольницы, потому что я шесть лет вела его хозяйственные книги.

Я открыла верхний ящик. Перо лежало там, где я его оставила, — костяное, с серебряным наконечником, чуть стертое с правой стороны. Глеб левша, он пишет с нажимом. Я подняла перо, повертела в пальцах. Под вязью на запястье впервые за шесть лет стало ровно и жарко, как под собственной шерстью.

— Неси молоко Степку, — сказала я Марте. — И ступай. Чем раньше ты уйдешь, тем меньше тебя увидят у моей двери. Если спросят — приходила за хозяйственным маслом, я тебя не задерживала.

Марта кивнула, подошла ко мне, быстро поцеловала в висок и вышла. Я слышала, как она шла по крыльцу — легко, быстро, по-девичьи, чтобы не оставлять тяжелых следов. Потом хлопнула калитка, и стало тихо. Только Степко сопел за занавеской да за стеной все еще кто-то ходил, тяжело и зло, и не уходил.

Я села за стол, разложила перед собой лист из реестровой книги, макнула перо в чернила и начала писать. Заявление от свободной травницы Лады Рейн о подтверждении лицензии и праве на вольную практику на граничной земле. Три подписи у меня уже есть — Дарина Сокол, Катя Шум, Марта как свидетель хозяйственных книг. Нужно еще две. Одна — Глеба Ардена, личная. Вторая — любого старейшины, который устал молчать.

Под вязью пульсировало ровное, жаркое, мое. Я подписала заявление своим именем, поставила дату и аккуратно положила перо на подставку. До полудня четыре часа. Утром я пойду к северным воротам, но не на совет. К вольному реестру. Если совет захочет меня остановить — пусть попробует. У них печать совета. У меня — подпись свободной травницы и три монеты, отложенные на ледник. Этого пока мало. Но это уже мое.

За стеной шаги стали четче, громче. Кто-то больше не прятался, шел открыто по крыльцу, как хозяин. Я убрала перо в ящик, придавила заявление реестровой книгой, поднялась. Не успела дойти до двери, как в нее постучали. Не кулаком, не сапогом, а костяшками пальцев, дважды, ровно. Так стучат в дом, где живут свои.

— Открыто, — сказала я.

Глеб вошел, не дожидаясь, пока я отодвину засов. Плащ на нем был мокрый потемну, сбился на левом плече, на воротнике засохла хвоинка. От него несло холодом, лошадиной шерстью и северным дымом, чужим, дальним. Не те духи, что Виверина, не те, что я убирала утром с его рубашки. Другие. Горькие, как кора.

Он остановился у порога, увидел стол, заявление под книгой, перо в ящике, мою руку на фартуке. Увидел, что я не удивилась. И что-то в его лице сдвинулось, напряглось, как тетива.

— Ты знала, — сказал он. Не спросил.

— Что Вера подала прошение в совет, — ответила я. — И что тебя не будет до ночи.

Он снял плащ, повесил на крюк у двери, хотя я его не звала. Сел на рабочий табурет напротив меня, не на хозяйское место, не в кресло. Я почувствовала, как тесно стало в траворезной, как стены сдвинулись. Свеча на столе оплыла, фитиль зашипел.

— Верну на рассвете, ты знаешь. Утром пришла весть, кобыла сбила копыто, я менял лошадь в Красном. Думал, успею. Не успел.

— Совет собирается в полдень. Без тебя.

— Я знаю. — Он посмотрел на реестровую книгу, придавившую мой лист. — Что