Книга с пустыми страницами - Ольга Ларская Страница 15

И он — наклонил голову. Медленно. Осторожно. С нежностью, которая казалась невозможной для существа такого размера. Как будто боялся, что один неловкий вздох — сдует меня, разобьёт, разрушит. Наклонил — и коснулся моего лба. Кончиком морды. Чешуя — горячая, живая, мерцающая — к моей коже.

Прикосновение.

Первое прикосновение за тысячу шестьсот лет.

И я не знаю, как описать — то, что я почувствовала. Нет слов. Ни на каком языке. Ни на человеческом, ни на драконьем, ни на эльфийском, ни на каком-то космическом, вселенском языке, который мог бы вместить это.

Тепло — да, но не просто тепло. Свет — да, но не просто свет. Связь — да, но не просто связь. Как будто мир — весь мир, целиком, от маяков до Разлома — на секунду остановился и сказал: вот. Вот ради чего всё существует. Вот зачем острова плывут по небу. Вот зачем маяки горят. Вот зачем пыль в библиотеке помнит. Ради этого мгновения. Ради этого прикосновения. Ради двух существ, которые ждали друг друга через века и наконец — встретились.

Книга в моей сумке вспыхнула. Ярко, ослепительно, так что весь пещерный зал залило тёмно-золотым светом. И на секунду — на одну-единственную секунду — я увидела текст. Не на страницах. В воздухе. Буквы — его буквы, тёмно-золотые, с наклоном влево, — плыли вокруг нас, как светляки, как созвездия, как слова, вырвавшиеся из книги, потому что бумага больше не могла их вместить.

Я прочитала одну строчку. Одну.

«Наконец.»

И свет погас. И буквы растаяли. И в пещере остались только мы — девушка и дракон, лоб к морде, тепло к теплу.

Тысяча шестьсот лет.

Наконец.

Глава 12. Человеческий облик (и всё, что к нему прилагается)

Он обратился на четвёртый день. Без предупреждения. Я отлучилась к выходу из пещеры — Тармен принёс горячий суп, и я ела, сидя на камне у трещины, глядя на лес Аэн-Тариса (который, кстати, начинал оживать — птицы появились, тихие, осторожные, как будто тоже просыпались после тысячелетнего сна). Я ела суп и думала о том, что нужно бы помыться, и переодеться, и вообще привести себя в порядок, потому что я четвёртый день в одной одежде, с немытыми волосами и красными глазами, и если мне предстоит знакомство с кем-то, кто ждал меня тысячу шестьсот лет, хотелось бы хотя бы не пахнуть плащом, пропитанным козами.

И тут — из пещеры — шаги.

Не звериные. Человеческие. Тяжёлые, неуверенные, спотыкающиеся — как у того, кто идёт по льду. Или как у того, кто забыл, как ходить.

Я обернулась.

В проёме трещины стоял мужчина.

Высокий. Нет — не высокий. Правильнее — длинный, вертикальный, как будто его тянули к небу. Широкоплечий, но худой — не болезненно, а аскетично, как бывает у тех, кто долго не ел (тысячу лет, например). Волосы — тёмно-синие, почти чёрные, до середины спины, спутанные, с серебристыми прядями у висков. Кожа — бледная, с синеватым отливом, как у людей, которые давно не видели солнца. И глаза — те же. Серебристо-синие. С вертикальным зрачком, который сужался на свету.

Он стоял в проёме — босой, в чём-то, что когда-то, наверное, было одеждой, а теперь было лохмотьями (тысяча лет — не лучший друг гардероба) — и смотрел на меня.

И я смотрела на него.

Суп в моих руках остывал. Тармен где-то сзади ронял что-то и ругался. Птицы пели. Ветер шелестел. Мир продолжал вращаться.

А мы — стояли.

Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Я видела, как двигаются его губы, как формируется слово — неуклюже, неуверенно, как будто язык не помнил, как складывать звуки. Тысячу лет он не говорил. Тысячу лет голосовые связки были камнем.

И вот — первое слово. Хриплое, ломкое, как треск сухой ветки. Но — слово.

— Ли... ара.

Моё имя. Моё имя — первое, что он произнёс после тысячи лет сна.

У меня выпал суп. Прямо из рук. Кружка упала на камень, и суп разлился, и мне было абсолютно, совершенно, космически всё равно.

— Да, — сказала я. И голос мой тоже ломался, но по другой причине. — Да. Лиара. Я — Лиара.

Он сделал шаг. Один. Ноги подогнулись, и он чуть не упал, и я бросилась вперёд, и — мои руки на его плечах, его руки — на моих, и мы стояли, держа друг друга, и он — дрожал. Всем телом. Крупно, сильно, как дерево на ветру.

А может, дрожала я. Или мы оба. Не помню.

Он был горячим. Его кожа — горячей, чем обложка книги. Горячей, чем чешуя. Горячей, чем камни в пещере. Как будто внутри него — печь, которую разожгли после тысячи лет холода, и она пылала, и он не знал, как убавить жар.

Я подняла голову. Посмотрела ему в лицо. Вблизи оно было — странным. Не красивым в классическом понимании, нет. Скулы — слишком острые. Брови — слишком прямые. Нос — с горбинкой, которая у человека выглядела бы результатом перелома, а у него — наследством, написанным в драконьей кости. Рот — тонкий, бледный, с линией, которая не улыбалась, но и не грустила. Просто — ждала.

Как и всё в нём. Ждало.

И глаза. Серебристо-синие, огромные даже в человеческом лице, с зрачком, который дрожал, расширялся, сужался, не мог определиться — как реагировать на свет, на мир, на меня.

Он смотрел на меня так, как, наверное, смотрят на рассвет после тысячи ночей. С недоверием. С изумлением. С осторожностью того, кто боится, что солнце — иллюзия.

— Серые, — прошептал он. Голос — хрип, шорох, как песок по камню. — Глаза. Серые. Я... знал.

Я засмеялась. Или заплакала. Или и то и другое — граница между ними стёрлась окончательно, как стёрлась граница между его сном и моей явью.

— Ты писал — «какой бы ни был цвет, они красивые», — сказала я. — А оказалось — серые.

Он моргнул. Медленно, тяжело, по-драконьи. И — улыбнулся. Первый раз за тысячу лет. Не широко, не ярко — краем рта, одним уголком, как будто мышцы лица ещё не вспомнили, как это делается. Но — улыбнулся.

И от этой улыбки — кривой, неуклюжей, неумелой, восхитительной — у меня что-то оборвалось в груди. И началось заново. Как сердце, которое остановилось и снова забилось. Как весна после зимы. Как первая страница книги.

Я