Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман Страница 15

Еллинге камни в честь нового Бога, принеся крещение нашим землям, и я принял это наследство, понимая, что за крестом стоит будущее и союзы с великими державами юга. Но здесь, под вековыми сводами отцовской твердыни, старые боги ещё не были скинуты со счетов. Они не ушли — они лишь отступили в тень, возможно выжидая своего часа в шёпоте ветра и лязге стали.

Очаг в центре зала горел ровно, бросая багряные блики на холодный гранит пола, но тепла от него было немного. Камень, помнивший ещё дедов моих дедов, цепко держал прохладу, словно напоминая: истинная власть, как и настоящая вера, должна быть холодной и твёрдой. Пять дней тишины…, из них осталось только два. И я не собирался тратить их впустую.

— Да, — сказал я. — Возьми лучших людей. Пусть проведут меня к посёлку у бухты. Без шума, но с достоинством.

Токе кивнул.

— Там? — осторожно спросил он.

Я посмотрел на него прямо.

— Вот там и проведём обряд, — произнёс я медленно, словно пробуя слова на вес. — Не в крепости и не под сводами чужих залов. Пусть море и земля станут свидетелями.

Он понял. Больше вопросов не было.

Когда дверь за ним закрылась, я снова подошёл к окну. Ветер принёс запах травы и далёкой воды. Всё складывалось слишком хорошо — а значит, требовало твёрдой руки и холодной головы.

Я сделал ставку. И теперь оставалось лишь довести её до конца.

* * *

Утро над фьордом Вайле поднялось ленивым, мутным маревом, обнажая неприглядную правду минувшей ночи. Хижины в поселении теснились друг к другу, точно пьяные гуляки, стыдясь собственного разоренного вида: перекошенные стрехи, пятна копоти на стенах и осевшая грязь выдавали недавний разгул. Весь берег казался израненным волной безудержной разнузданности, которая схлынула, оставив после себя лишь горький осадок и тлен.

Погасшие костры ещё испускали сизые струйки едкого дыма. В серой золе, перемешанной с песком, валялись обглоданные кости, проломленные в пьяных драках кубки и пустые, опрокинутые бочки, из которых вытекла последняя капля хмеля. Между этим мусором безжизненно замерли тела: суровые даны и бесправные рабыни лежали вперемешку, точно сломанные фигуры в небрежно сыгранной партии.

Кто-то забылся сном прямо на холодной земле, раскинув узловатые руки навстречу равнодушному небу; кто-то замер, уткнувшись лицом в чужое, липкое от пота плечо. Молодая женщина с растрепанными, спутанными волосами сидела на песке, мерно покачиваясь и глядя в серую пустоту моря остекленевшим взором. Мужчина подле неё выводил тяжёлую храповую руладу, даже во сне мёртвой хваткой сжимая рукоять ножа — единственное, чему он всё еще доверял в этом остывшем мире.

Веселье прошло. Осталась грязь.

Они вошли в посёлок, когда утро уже перестало быть ранним, но так и не решилось стать днём. Небо висело низко, серо-голубое, воздух был прохладен, с запахом моря, золы и человеческой небрежности.

Свейн огляделся — и поморщился.

Убогий. Иным словом это место не назвать.

Сапоги Свейна тяжело втаптывали в песок остатки ночного безумия. Конунг шёл медленно, и каждый его шаг казался ударом молота по наковальне в этой оглушительной утренней тишине.

Он остановился у края лагеря, скрестив руки на груди. Взгляд его, холодный и острый, как лезвие бритвы, скользил по телам воинов, валявшихся вперемешку с пустыми бочками и полуодетыми женщинами. Свейн не чувствовал к ним гнева — лишь глубокую, выверенную брезгливость. Эти люди, его верные мечи и копья, сейчас напоминали стаю сытых псов, захлебнувшихся в собственном довольстве.

Он носком сапога брезгливо отодвинул проломленный череп барана, застрявший в золе костра.

— Победители... — прошептал он так тихо, что звук едва коснулся его рыжей бороды.

В этом коротком слове сквозила горечь. Свейн видел не триумф, а слабость. Пока его люди спали вповалку, упиваясь мимолетным хмелем и доступной плотью, там, в двух днях пути, Амлайб уже точил сталь.

Он посмотрел на восток, где небо едва начало светлеть. Харальд Синезубый учил его, что крест несет порядок, но Свейн знал: порядок рождается из железной воли, а не из молитв или пьяного беспамятства.

— Хорошо же здесь празднуют, — сказал Свейн тихо.

Токе был рядом.

— Хокон пришёл с добычей, конунг. Люди устали. Мёд был крепок.

— Мёд не оправдание, — ответил Свейн. — Беспорядок — признак слабой руки.

— Токе! — не оборачиваясь, бросил он, и верный соратник тут же вырос за его спиной. — Поднимай этих свиней. Пусть ледяная вода фьорда вымоет из них остатки эля. Нам нужно войско, а не стадо падальщиков.

Подошёл воин и опустился на колено:

— Конунг. Хокон сейчас в хижине одноглазой Хельги.

Свейн коротко кивнул.

— Конечно, — произнёс он. — Где же ему быть ещё.

Конунг направился вперёд, ступая медленно, не обходя спящих и не ускоряя шага. Пусть видят. Пусть знают: король пришёл не скрытно.

— И ещё, — добавил Свейн, не оборачиваясь. — Найдите Ульфа Кривоноса.

— Привести сюда? — уточнил Токе.

— Да, — сказал он. — Туда же. В дом Хельги.

Токе понял по тону — не спрашивать зачем.

Свейн остановился перед хижиной. Низкая, закопчённая, с дверью, что видела слишком многое и слишком часто. Изнутри тянуло дымом, кислым мёдом и тем тяжёлым запахом, который всегда остаётся после ночи без меры.

Он задержал руку на поясе.

Так. Именно здесь сходятся пути, которые он свёл намеренно.

И если Хокон думает, что это утро принадлежит ему, — он ошибается.

Хокон.

Я спал тяжёлым, сытым сном — тем самым тягучим беспамятством, что навливаются на плечи после рек крепкого мёда, сочного жареного мяса и яростного утоления жажды плоти. Каждая частица тела была налита ленивой, сонной теплотой, разум пребывал в сладостном дурмане, и сны являлись ко мне вязкими и тёмными, точно густой напиток, сваренный из маковых зёрен и забвения.

Мне снился сон, тяжёлый и жаркий, словно дыхание кузнечного горна. В нём я не был человеком — я был зверем, яростным чёрным драконом, а когти вскрывали саму землю. Я вёл охоту. Моей дичью была молодая женщина — дивное создание с глазами цвета озёрной сини и волосами, подобными расплавленному червонному золоту. Она бежала от меня по кромке берега, но тень моих крыльев была быстрее. Я настиг её, смял её сопротивление, коснулся её жаром своего дыхания и уже присвоил себе, и даже готов был объявить своей …

Но в тот миг, когда мои лапы сомкнулись на её тонком стане, она ускользнула, обернувшись гибким, золотистым ужом. Она просочилась сквозь мои когти, исчезая в высокой траве, и я, ослеплённый яростью, ринулся в погоню.

Однако путь мне преградили тени, восставшие из самого хаоса. Передо мной вырос исполинский огненный дракон,