Замужем за Горынычем. Второй сезон - Мариэль Сальвия Страница 14

Тимку увезли в Лютый Дол к закату. А родители, которым Ярна запретила появляться, «Волчонку и без ваших нервов работы хватит», остались ждать в агентстве, потому что идти по домам и ждать поодиночке не смог ни один из них.

Ночь получилась долгой. «Живица-3» отработала два полных цикла. Клим мерил приёмную шагами. Десять в одну сторону, десять в другую, Забава считала вслух, пока Волков не начал сбиваться нарочно, чтобы её посмешить. Светлана сначала сидела прямая, как на экзамене, потом Кодекс молча положил перед ней стопку архивных карточек, нуждавшихся в сортировке, и она с благодарностью зарылась в чужую скучную работу, как в плед.

– А вот скажите, – спросил Клим на четвёртом часу, останавливаясь напротив ворона. – Вы там были, в Доле. Как вам… ну. Наши.

– Основательно, – подумав, ответил Кодекс. – Уклад у вас как хороший переплёт, страницы держит крепко. Вопрос всегда один: не рвёт ли корешок те страницы, что вшиты не по формату?

– Тимка, что ль, не по формату?

– Тимофей, – ворон поправил очки, – по формату, которого у вас ещё не было. Это, господин Волков, не дефект страницы. Это повод расширить переплёт.

Клим думал над этим до рассвета, по лицу было видно, как ворочается мысль, большая и непривычная, как и он сам в своём коротком тесном пиджаке.

Сова от Ярны прилетела с первым светом. Записка, нацарапанная почерком стайной травницы, гласила: «Перекинулся на четвёртый час. Сам. Целиком. Обратно к утру, тоже сам. Выл один раз, и то, как выяснилось, от восторга, потому как местный молодняк взял его в ночной гон. Спит. Шарф снял сам, висит на заборе. Заберёте после полудня, раньше не отдам, он мне про городскую школу не до рассказал».

Светлана прочла записку дважды. На втором разе у неё задрожали руки, и огромный, неловкий, Клим, в ужасно тесном пиджаке, положил свою грубую руку на её ладонь, и так они и стояли посреди чужой приёмной. Два оборотня, которые не сумели остаться мужем и женой, но, кажется, впервые за долгий год снова став родителями для одного сына.

Забава ушла плакать к кофеварке. «Живица-3» тактично шумела громче обычного.

За Тимкой поехали после полудня всей делегацией: родители, Анастасия как представитель и Забава, навязавшаяся «для протокола», хотя единственным протоколом при ней был пакет пряников.

Шарф действительно висел на заборе. Гордо, как флаг капитулировавшей крепости. Сам Тимка обнаружился на дворе у Ярны. Мальчик сидел на чурбаке в окружении троих волчат человеческого облика и с видом бывалого рассказывал, судя по жестам, историю о шахматной победе над страшным и ужасным Вороном. Волчата слушали, открыв рты.

– Мам! Пап! – Тимка вскочил, увидев родителей, и с разгона, по-детски, обнял обоих разом, одной охапкой, так что Клим и Светлана волей-неволей оказались плечом к плечу. – А я ночью бегал! Сам! Мы до Гнилого болота и обратно, и я не последний пришёл, предпоследний! А Ярна говорит, у меня перекид чистый, только петли не смазаны, как дядя Кодекс говорил, она покажет, как смазывать, это дыхание такое и травка под язык! А ещё…

– А ещё, – Ярна вышла на крыльцо, вытирая руки о передник, и жёлтые глаза её смотрели поверх голов, прямо на родителей, – ещё запомните оба, волчонка вашего ломало не от луны. От луны его гнуло, это дело житейское. Ломало его от того, что он свой перекид считал бедой. Кто ж ему это вложил, а? – Она обвела взглядом обоих, и Клим со Светланой синхронно посмотрели в землю, как два, не выучивших урок, школьника. – То-то. Луну я ему поправлю за три месяца. А вот считать себя бедой он разучится не от травок. Это уж ваша работа. Обоих родителей. По графику там или без графика, мне без разницы, а ему чтоб без вот этого вашего… – Ярна неопределённо повела рукой, но жест вышел настолько выразительным, что в нём уместились и «конура», и проверочные звонки, и год развода.

– Поняли, – сказал Клим.

– Поняли, – подтвердила Светлана.

– Сомневаюсь, – проворчала Ярна, но по глазам было видно, что старая волчица довольна. – Пряники давайте сюда, ведьмочка, чего прижали. Волчата с гона голодные.

На обратной дороге Тимка уснул на заднем сиденье между родителями, привалившись к материнскому плечу и держа отца за рукав, видимо, на всякий случай, чтобы никто не ушёл, пока он спит. Шарф лежал у него на коленях, свёрнутый. Не выброшен, и Анастасия отметила это особо. Просто снят с вечного дежурства.

* * *

Слушание по делу Волковых Макошь назначила на вторник, и зал в этот раз был почти пуст. Опекунские споры богиня закрывала от публики.

Присутствовали лишь родители, старейшина Лютого Дола как представитель стаи, городской лекарь-вампир в пенсне и ещё был поставлен отдельный стол, приставленный сбоку по особому ходатайству, за которым сидели Анастасия и Тимофей Волков, мальчик-волчонок девяти лет от роду, в длинном шарфе.

Ходатайство «о признании несовершеннолетнего самостоятельной стороной с правом быть выслушанным» Макошь изучала долго, а потом подняла глаза на Горынскую.

– Анастасия Олеговна, вам известно, что подобное удовлетворялось четырежды за последние пятьсот лет?

– Известно, ваша светлость. Во всех четырёх случаях решение оказалось единственным исполнимым. Стороны, которых не выслушали, имеют свойство исполнять чужие решения… творчески.

– Хм. – Макошь перевела взгляд на мальчика. – А вам, Тимофей Климович, известно, что говорить в этом зале можно только правду? Не «правильное», не «как мама с папой хотят». Правду.

Тимка встал, посмотрел на мать, на отца, на деда-вожака в дальнем углу. И размотал шарф. Совсем.

– Известно, – сказал он сипло. – Я поэтому и боялся сюда идти. А теперь не боюсь. Можно?

– Нужно, – сказала Макошь.

Родители выступали первыми, и надо отдать им должное, после недели встреч, осмотров и разговоров они оба говорили тише и слушали больше, чем в день прихода в агентство. Но говорили всё то же, что уклад против города, шкура против штор. Потом лекарь зачитал заключение о «целесообразности минимизации оборотов и сокращении поголовья оборотней в регионе».