Ярл для чужеземки - Сур Шамс Страница 14

Он медленно провел рукой по лицу, чувствуя внезапную, оглушительную усталость. Война была отсрочена. Но она сменилась на нечто иное. На игру с правилами, которые он не мог постичь. И его единственной нитью в этом новом мире была она. Его немая, испуганная, невероятная провидица.

Шум отступающих шагов клана Волка затих за тяжелой дверью, и в длинном доме воцарилась гробовая, звенящая тишина, напряженная. Воздух все еще был густ от невысказанных угроз и запаха страха.

Торвин не смотрел на нее сразу. Сначала он отдал приказы — короткие, отрывистые, голосом, не терпящим возражений. Усилить дозоры на стенах. Выставить дозорных на все тропы. Проверить оружие. Его люди бросились выполнять распоряжения, и зал постепенно опустел, оставив нас почти одних в клубах дыма у потухающего очага.

Потом он повернулся. Его движения были медленными, усталыми, но в глазах горела та же холодная ясность, что и прежде. Он подошел так близко, что пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом.

— Ты предотвратила войну, — произнес он без предисловий, без благодарности. Констатация факта. — Сегодня. Своей... уловкой.

Он сделал паузу, его взгляд стал тяжелее, пронзительнее.

— Но твой дар мог быть истолкован как слабость. — Он кивнул в сторону двери. — Он ушел не потому, что испугался. Он ушел, чтобы обдумать, как заполучить то, что ты ему показала. Теперь он будет жаждать не только наших земель. Он будет жаждать тебя. Твоих «даров».

* * *

В его голосе не было упрека. Был холодный, безжалостный анализ.

— Почему? — спросил он, и в этом одном слове заключалась вся тяжесть последствий. — Почему ты это сделала?

В его глазах искала гнев, разочарование, расчет. Но видела только вопрос. Суровый и прямолинейный. Правды.

Сделала глубокий вдох, сжимая до боли онемевшие пальцы. Голос прозвучал тихо, но четко, без дрожи. Не было сил лгать или приукрашивать.

— Я не хотела, чтобы из-за меня гибли люди. — Посмотрела прямо на него, не отводя глаз. — Ни твои, ни... даже его. Из-за моего слова. Моей вины.

Он молчал. Казалось, вечность. Его лицо не выдавало ни единой мысли. Он просто смотрел, взвешивая, измеряя искренность этих слов, ища в них подвох или скрытый смысл. Потом, медленно, почти неохотно, кивнул. Одни раз. Как будто ставя печать на невидимом договоре.

— С сегодняшнего дня, — сказал он, и его голос снова обрел властные, металлические нотки, — ты будешь есть с моих мисок. И спать под защитой моего очага.

Эти слова прозвучали как высочайшая милость и вверительная грамота. Они означали не просто сытость и безопасность. Они означали статус. Признание. Пусть странное, пусть вынужденное, но признание.

Но затем он поднял руку, указывая на свой стол у центрального очага, где уже сидели его ближайшие дружинники, украдкой наблюдавшие за нами. Их взгляды были настороженными, но уже без прежней открытой враждебности.

— Но наша сделка в силе, — произнес он, и в его глазах вспыхнул тот самый хищный блеск, что был во время пира. — Твои глаза теперь мои. Смотри в оба.

* * *

Торвин наблюдал, как она отходит к указанному столу, и чувствовал странную тяжесть на душе. Ее ответ был... неожиданным. Глупым, с точки зрения выживания в их жестоком мире. Искренним. Слишком искренним.

Она не хотела смерти. Даже для своих врагов. Эта мысль казалась ему одновременно абсурдной и... освежающей. Как глоток ледяной воды после долгой жажды. В его мире любое действие измерялось выгодой, силой, преимуществом. Ее поступок не вписывался ни в одну из этих категорий.

Он предложил ей защиту не только из расчета. Хотя расчет, безусловно, был. Ее «дар» был слишком ценным, чтобы позволить кому-то другому им завладеть или погубить ее. Но было в этом и нечто иное. Смутное, неоформленное уважение к той самой яростной, отчаянной силе жизни, что горела в ней. К тому, что она, хрупкая и испуганная, встала между двумя кланами с куском сладости и остановила бойню.

«Мои глаза», — подумал он, глядя, как она неуверенно садится на краешек скамьи рядом с его воинами. Да, отныне ее глаза будут его оружием. Но впервые он задумался, не станет ли это оружие обоюдоострым. Не принесет ли ее странная, нездешняя мягкость в его мир не только победы, но и непоправимую беду.

Глава 9

Дни потянулись чередой, обретая подобие рутины, что сама по себе уже была чудом. Утренний туман над рекой, запах дыма и жареного хлеба, монотонная работа на кухне рядом с молчаливой, но уже не враждебной Ингой. Постепенно дикие гортанные звуки начали складываться в слова, а слова — в подобия фраз. «Подай воды», «принеси дров», «очисти рыбу». Язык перестал быть сплошной стеной шума, в нем появились щели, в которые можно было заглянуть.

Мои «предсказания» тоже претерпели изменения. Духи из прихоти постепенно превратились в логику. Заметила, что самая старая коза всегда прячется под навес за час до ливня. Теперь, глядя на ее поведение, могла предупредить женщин, чтобы убрали сушиться шкуры. Заметила закономерности в поведении рыбы в реке. Уловила связь между направлением ветра и прилетом определенных птиц. Это были мелкие, бытовые вещи, но они работали. И люди начинали кивать с уважением, а не креститься со страхом. Я училась не колдовать, а видеть и думать.

И вот однажды привычный ритм дня нарушил новый звук — не тревожный крик стражника, а оживленный гул голосов и скрип колес. К воротам подошел караван. Несколько повозок, запряженных усталыми лошадьми, нагруженные тюками и бочками. Странствующие торговцы с Юга.

Весь клан высыпал поглазеть на диковинки. Я стояла в тени у длинного дома, наблюдая, как разворачивается торг. Ткани, металлические безделушки, соль, специи с резким незнакомым запахом. И среди этого оживления — он.

Человек в темных, дорогих на вид одеждах, не похожих на грубые звериные шкуры местных. В его руках был посох из темного дерева с навершием в виде кристалла, который слабо поблескивал даже в пасмурном свете. Он не торговался и не суетился. Он стоял в стороне, наблюдая, и его взгляд, холодный и аналитический, медленно скользил по лицам, по постройкам, будто оценивая не товар, а самих людей.

И этот взгляд остановился на мне. Задержался на секунду дольше, чем на других, сузился, стал пристальным и... узнающим. В нем не было ни страха, ни суеверия. Было чистое, незамутненное любопытство, как у ученого, нашедшего редкий экземпляр насекомого. Я инстинктивно отступила глубже в тень, но чувствовала, как он